byfire

Не хочешь? Заставим. Не можешь? Научим

    Государство стало неандертальцем - живёт охотой и собирательством и практикует примитивные верования. Государство охотится на глупости, заполняет трофеями от этой охоты свои учреждения и называет такой процесс государственной политикой. Государство собирает с общества налоги, акцизы, тарифы, пошлины, откаты и взятки. Государство практикует культ заплаканной вышиванки.

    У государства есть аж одна крупная проблема: граждане - пока ещё сапиенс и не хотят вырождаться в неандертальцев, чтобы между государством и обществом, наконец, воцарилась гармония.
 
    Что ж, - думает государство. - Не хочешь? Заставим. Не можешь? Научим.

    Collapse )
   
byfire

Курцио Малапарте, Техника государственного переворота, 1

    Главное в политической истории последнего десятилетия - это не проведение в жизнь статей Версальского договора, не последствия войны в экономике, не усилия разных правительств по упрочению мира в Европе; это борьба тех, кто защищает принципы свободы и демократии, то есть защитников парламентского государства, с его противниками. Позиции различных политических партий - лишь политический аспект этой борьбы; с этой точки зрения и следует на них смотреть, если хочешь понять значение многих событий последних лет и предвидеть развитие теперешней ситуации в некоторых европейских государствах.

    Почти во всех странах, наряду с движениями, объявляющими себя защитниками парламентского государства, приверженцами взвешенной, то есть либеральной и демократической внутренней политики (среди них - консерваторы всех мастей, от правых либералов до левых социалистов), существуют партии, рассматривающие проблему государства в её революционной плоскости. Таковы крайне правые и крайне левые партии, фашисты и коммунисты, которых, по аналогии с участниками заговора Катилины в Риме, мы будем называть катилинариями. Правые катилинарии боятся хаоса, они обвиняют правительство в слабости, неспособности действовать и безответственности, требуют жёсткого государственного устройства и строгого контроля за всей политической, общественной и экономической жизнью. Это фанатики Государства, сторонники государственного абсолютизма. Гарантию порядка и свободы, защиту от коммунистической опасности они видят только в централистском, авторитарном, антилиберальном и антидемократическом государстве. "Всё в Государстве, ничего вне Государства, никогда - против Государства", - утверждает Муссолини. Левые катилинарии ставят себе целью захват государства и установление пролетарской диктатуры. "Где есть свобода, там не может быть государства", - утверждает Ленин.

    Пример Муссолини и пример Ленина оказывают большое влияние на характер и развитие борьбы правых и левых катилинариев с защитниками либерального и демократического государства. Есть фашистская тактика и тактика коммунистическая; но по этому поводу необходимо заметить, что ни катилинарии, ни защитники государства до сих пор не выказали осведомлённости, в чём состоят та и другая тактики, есть ли сходство между ними и каковы их отличительные особенности. Тактика Белы Куна не имеет ничего общего с тактикой большевиков. Попытка восстания, предпринятая Каппом - это всего лишь военный путч. Государственные перевороты Примо де Ривера и Пилсудского спланированы и совершены в соответствии с традиционной тактикой, нисколько не похожей на фашистскую. Может показаться, что Бела Кун - более современный, более техничный, а потому более опасный тактик, нежели эти трое, но и он, когда ставит перед собой задачу захвата государства, словно бы не отдаёт себе отчёта в том, что существует не только современная тактика вооружённого восстания, но и современная тактика государственного переворота. Бела Кун полагает, будто он действует как Троцкий, и не замечает, что остаётся на уровне правил, выработанных Марксом на примере Парижской Коммуны 1871 года. Капп думает, что переворот 18-го Брюмера можно повторить в Веймарской республике. Примо де Ривера и Пилсудский воображают, будто для захвата современного государства достаточно свергнуть конституционное правительство силой оружия.

* * *

    Революционной тактике катилинариев все правительства продолжают противопоставлять оборонительную тактику, которая выдает полное незнание элементарных правил искусства захватывать и защищать современное государство. Один лишь Бауэр, канцлер Германского рейха, показал в марте 1920 года, что он понимает: для защиты современного государства надо знать правила его захвата.

    В ответ на развязанный Каппом мятеж рейхсканцлер Бауэр, человек заурядных способностей, прошедший школу марксизма, но в душе консерватор, как всякий немец из среднего класса, не побоялся применить оружие всеобщей забастовки: он стал первым, кто для защиты государства применил одно из основных положений коммунистической тактики. Искусство защиты современного государства основано на тех же принципах, что и искусство его захвата: это можно назвать формулой Бауэра. Система почтенного рейхсканцлера, конечно же, в корне отличается от той, что в своё время разработал Жозеф Фуше. Эта система отвергает классические полицейские меры, к которым правительства прибегают в любых обстоятельствах и для защиты от любой опасности, не делая различий между волнениями в предместье и бунтом в казарме, между забастовкой и революцией, между парламентским заговором и баррикадами. Фуше очень гордился своей системой полицейских мер: с их помощью, говорил он, можно умышленно вызвать, предупредить или подавить беспорядки любого рода. Но разве меры Фуше могли бы служить защитой от тактики коммунистов или фашистов?

    Чтобы защитить государство от фашистского или коммунистического восстания, необходимо применить оборонительную тактику, основанную на тех же принципах, что и тактика фашистов и коммунистов. Иначе говоря, Троцкому следует противопоставить Троцкого, а не Керенского с его полицейскими мерами.

* * *

    Положение в современной Европе и политику европейских правительств в отношении катилинариев нельзя рассматривать и оценивать в духе Макиавелли и по его методу. Проблема захвата и защиты современного государства - это не вопрос политики, а вопрос техники. Условия, благоприятствующие государственному перевороту, не обязательно бывают политическими или социальными и не зависят от общей ситуации в стране. Революционная техника, которую в октябре 1917 года в Петрограде применил Троцкий, чтобы захватить власть, дала бы такие же результаты, если бы её применили в Швейцарии или в Голландии. "Или в Англии", - прибавлял Троцкий. Это утвеждение может показаться необоснованным и абсурдным лишь тем, кто считает проблему революции исключительно политической или же исключительно социальной проблемой, и измеряет современные нам ситуации и события меркой давно устаревшей революционной традиции, вспоминая Кромвеля, 18-е Брюмера или Парижскую Коммуну.

* * *  

    Летом 1920 года в Варшаве, на одном из совещаний дипломатического корпуса, которые почти ежедневно устраивались в резиденции папского нунция для обсуждения ситуации в Польше, куда вторглись красные полки Троцкого и где бурлили внутренние распри, мне пришлось присутствовать при оживлённой, совсем не академической дискуссии о природе и опасностях революций. Это был диалог между сэром Хорэсом Рамболдом, послом Великобритании, и монсиньором Ратти, теперешним папой Пием XI, который был тогда папским нунцием в Польше. Мне выпала редкая возможность услышать, как будущий папа поддерживает мнение Троцкого о современной революции, полемизируя по этому поводу с английским послом в присутствии дипломатических представителей основных стран мира.

    Сэр Хорэс Рамболд утверждал, что на всей территории Польши царит хаос, и что этот хаос не сегодня-завтра неизбежно породит революцию, а потому дипломатический корпус должен безотлагательно покинуть Варшаву и эвакуироваться в Познань. Монсиньор Ратти отвечал, что беспорядок и смятение по всей Польше действительно велики, но что революция вовсе не обязательно порождается беспорядком, и, по его мнению, покинуть столицу было бы ошибкой, тем более, что переезд дипломатического корпуса в Познань могут воспринять как проявление неверия в польскую армию: короче говоря, он не собирается покидать Варшаву. В цивилизованной стране, при мощном, чётко организованном государстве, возражал английский посол, революционной опасности не существует, поскольку революции возникают только от беспорядка. Монсиньор Ратти, который, сам того не зная, отстаивал взгляды Троцкого, настаивал на том, что революция точно так же может случиться и в цивилизованной, упорядоченной, просвещённой стране вроде Англии, как и в стране, оказавшейся во власти анархии, как сейчас Польша, истерзанная борьбой политических партий и неприятельским вторжением. "Oh, never!" - воскликнул сэр Хорэс Рамболд: казалось, он был удручён и возмущён этим клеветническим измышлением о возможности революции в Англии не меньше, чем королева Виктория, когда лорд Мельбурн впервые сообщил ей о возможности сменить кабинет министров.

    О положении в Польше летом 1923 года стоит поговорить подробнее, - это поможет доказать, что обстоятельства, благоприятствующие государственному перевороту, не зависят от общего положения в стране и не обязательно должны иметь политический или социальный характер. Мы увидим, что в Польше в тот момент были подходящие люди, предоставлялись удобные случаи: все обстоятельства, которые сэр Хорэс Рамболд считал благоприятными для восстания, по всей видимости должны были сыграть на руку катилинариям. Почему же в Варшаве так никто и не попытался поднять восстание? Ситуация в Польше ввела в заблуждение самого Ленина. Любопытно, что теперешний папа Пий XI имел тогда, и, вероятно, имеет ещё сейчас, более чёткое и более современное представление о природе революций, чем Ленин. Троцкий, один из основных создателей современной техники государственного переворота, наверняка гораздо лучше понял бы отношение Пия XI к катилинариям Европы, нежели Шарль Моррас, Доде, или все те, кто рассматривает проблему революции как проблему исключительно политическую и социальную.

* * *

    Когда я впервые увидел Пилсудского в его варшавской резиденции, замке Бельведер, его внешность и манеры поразили меня. В нём чувствовался катилинарий-буржуа, озабоченный тем, чтобы замысел и осуществление самых дерзких его авантюр не выходили за рамки общественной морали и национальных традиций, по-своему почитающий законность, которую он намеревался нарушить, не рискуя при этом поставить себя вне закона. Во всех своих действиях по захвату власти, увенчавшихся государственным переворотом 1926 года, Пилсудский всегда придерживался правила императрицы Марии Терезии, так определившей свою политику в Польше: "Действовать на прусский манер, но соблюдая внешние приличия".

    Неудивительно, что Пилсудский усвоил правило Марии Терезии и до последнего момента, то есть до тех пор, пока не стало слишком поздно, старался соблюсти видимость законности. Эта постоянная забота о соблюдении приличий, характерная для многих революционеров, свидетельствовала о его неспособности (наглядно проявившейся в 1926 году), задумать и осуществить государственный переворот по правилам искусства, которое не сводится к одной политике. У каждого искусства есть своя техника. Не все великие революционеры проявили знание техники захвата власти: Каталина, Кромвель, Робеспьер, Наполеон, - если говорить лишь о самых великих, - и даже Ленин, постигли в этом искусстве всё, за исключением техники.

* * *

    По-видимому, одни лишь евреи оставались дома в эти суматошные дни наступления большевиков на Варшаву. В Налевках, варшавском гетто, царило праздничное настроение. Ненависть к полякам, гонителям сынов Израилевых, жажда мести, радость при виде краха надменной католической Польши, проявлялись в дерзких и буйных выходках, каких не бывало прежде среди осторожных обитателей гетто, по обычаю пассивных и безответных. Евреи становились бунтовщиками: дурной знак для поляков.

    Рассказы беженцев из оккупированных областей разжигали эти бунтарские настроения: в каждой захваченной деревне, в каждом городе большевики спешно формировали советы, набранные из местных евреев. Из преследуемых евреи становились преследователями. Слишком сладок был запретный плод свободы, мщения и власти, презираемым и униженным обитателям Налевок не терпелось поскорее вонзить в него зубы. Стоявшая в нескольких милях от Варшавы Красная армия имела естественных союзников в многочисленном и всё возраставшем населении гетто, чья решимость крепла день ото дня. Я тогда часто задавал себе вопрос: что удерживает от восстания эту огромную массу возбужденных людей, одержимых фанатичной ненавистью и изголодавшихся по свободе? Любая вылазка могла бы окончиться успешно. Распад государства, агония правительства, разгром армии, оккупация значительной части территории, паника и хаос в осаждённой столице: тысячи человек, готовых на всё, хватило бы, чтобы овладеть городом без боя.

    Однако события тех дней ясно показали мне, что, если глава заговорщиков может быть евреем, катилинариев, то есть исполнителей государственного переворота, не следует набирать из сынов Израилевых. В октябре 1917 года в Петрограде Катилиной большевистского восстания стал еврей Троцкий, а не русский Ленин; но исполнителями, катилинариями, были русские - матросы, солдаты, рабочие. В 1927 году, борясь против Сталина, Троцкий на собственном опыте убедился, насколько рискованна попытка государственного переворота, если её осуществление доверено в основном евреям.

* * *

    С тех пор, как большевики подошли к Варшаве, мы с Ролленом почти каждый день выезжали на польские аванпосты, наблюдать за боевыми действиями. По если не считать красных казаков, грозных всадников, достойных сражаться под более славными знамёнами, большевистские солдаты не казались такими уж опасными: мы видели, как они медленно, поодиночке, робко подходили к кострам. С виду это были оборванные, истощённые люди, которых гонят вперед голод и страх. Я с моим немалым военным опытом, нажитым на французском и итальянском фронтах, не мог понять, почему поляки проигрывают сражения таким солдатам.

    Но отвага солдат бесполезна, если их вождям невдомёк, что искусство самозащиты заключается в знании собственных слабых мест.

    Польское правительство действовало как Керенский: по примеру Цицерона. Но за прошедшие века искусство захвата и защиты государства изменялось по мере того, как изменялась сама природа государства. Полицейские меры, которых оказалось достаточно для разгрома Катилины, были бессильны против Троцкого. Ошибка Керенского была в том, что он хотел защитить уязвимые точки современного города, с электростанциями, банками, железнодорожными вокзалами, телефоном, телеграфом и типографиями, теми же методами, какими Цицерон защищал Рим, где уязвимыми местами были Форум и Субура. В марте двадцать первого года Капп упустил из виду, что в Берлине, помимо рейхстага и министерств на Вильгельмштрассе, есть ещё электростанции, вокзалы, радиопередатчики, телеграф и типографии. Коммунисты воспользовались его просчётом, чтобы парализовать жизнь в городе и принудить к сдаче временное правительство, захватившее власть по методам военной полиции. В ночь на 2 декабря Луи Наполеон начал государственный переворот с захвата типографий и колоколен. Но в Польше никто не желает учиться на собственном опыте, не говоря уж о чужом. Поляки уверены, что им первым принадлежит честь многих исторических свершений, и никакое значительное событие их национальной истории не имеет прецедентов в других странах.

* * *

    Как всякий толстяк, он никогда не чувствовал себя достаточно защищённым.

    Балахович сразу заговорил о политике, откровенно выразив мнение, что только государственный переворот, совершённый правыми, может спасти столицу от неприятеля, а всю страну от гибели. "Витош не в силах повлиять на ход событий и защитить армию Пилсудского с тыла, - сказал он. - Если никто не решится взять власть в свои руки, чтобы положить конец хаосу, организовать всенародное сопротивление и защитить республику от грозящих ей опасностей, то через день-два мы станем свидетелями коммунистического переворота". Капитан Роллен полагал, что предотвратить коммунистический мятеж уже невозможно, а среди правых нет людей, способных взять на себя такую тяжёлую ответственность. Если взглянуть на положение в Польше, возражал Балахович, ответственность за переворот покажется не такой уж тяжелой, ведь речь идет о спасении республики; что же касается трудности самого предприятия, то захватить власть смог бы любой идиот. "Но Халлер на фронте, у Сапеги нет серьезной поддержки, а Тромпшинский боится", - прибавил он. Тут я заметил, что среди левых, очевидно, также нет людей, которым эта задача была бы по плечу: что мешает коммунистам предпринять попытку переворота? "Вы правы, - согласился Балахович, - на их месте я бы так долго не тянул. Не будь я русским, чужим в этой стране, которая дала мне приют, и за которую я сражаюсь, я уже успел бы совершить переворот". Роллен улыбнулся: "Будь вы поляком, - сказал он, - вы ничего бы ещё не успели: в Польше всегда слишком рано что-либо делать до тех пор, пока не станет слишком поздно".

    Все казались спокойными, за исключением Сапеги и Оберндорфа. Сапега делал вид, будто не слышит разговоров, которые велись вокруг него, и время от времени оборачивался, чтобы обменяться несколькими словами с генералом Картоном де Уайетом, обсуждавшим с графом Потоцким положение на фронте. За минувший день большевики ощутимо продвинулись в направлении Радзимина, деревни километрах в двадцати от Варшавы. "Будем сражаться до утра", - с улыбкой сказал англичанин. Граф Потоцкий всего несколько дней назад прибыл из Парижа и собирался вернуться во Францию сразу же, как только фортуна улыбнется Польше. "Вы, поляки, - заметил Картон де Уайет, - все похожи на вашего знаменитого Домбровского, который при Наполеоне командовал польскими легионами в Италии. "Я всегда готов умереть за мое отечество, - говорил Домбровский, - но жить в нём не готов".

    "Мы рассчитывали на революцию в Польше, но революции не произошло", - заявил Ленин Кларе Цеткин осенью 1920 года. Если считать, подобно Хорэсу Рамболду, что хаос - самое необходимое из условий, благоприятствующих государственному перевороту, то в чём оправдание польских катилинариев? Армия Троцкого у стен Варшавы, исключительная слабость правительства Витоша, тревожные и бунтарские настроения в народе, - разве всё это не создавало благоприятные условия для восстания? "Любой идиот мог бы захватить власть", - говорил Балахович. В 1920 году таких идиотов было полно не только по всей Польше, но и по всей Европе. Как же могло случиться, что при таких обстоятельствах в Варшаве никто, даже коммунисты, не попытался совершить переворот? Единственным человеком, не питавшим иллюзий насчет возможной революции в Польше, был Радек. Ленин признался в этом Кларе Цеткин. Радек, знавший о бездарности польских катилинариев, утверждал, что революцию в Польше можно вызвать лишь искусственно, извне. Известно, что Радек не питал иллюзий и относительно катилинариев в других странах. Хроника событий, развернувшихся в Польше летом 1920 года, убедительно показывает несостоятельность не только поляков, но и катилинариев всей Европы.

    Просто поразительно, что в 1919-1920 годах, в самый пик революционного кризиса в Европе, ни правые, ни левые катилинарии не смогли использовать опыт большевистской революции. Им не хватало знания тактики, современной техники захвата государства, первый и классический пример которой показал Троцкий. У них было устаревшее представление о том, как надо захватывать власть, поэтому им приходилось играть по правилам противника, пользоваться методами и средствами, которым даже самые слабые и непредусмотрительные правительства успешно могут противопоставить классические методы и средства защиты. По этим предустановленным правилам гораздо легче защищаться, чем нападать. Европа созрела для революции, но революционные партии явно не сумели использовать ни благоприятные условия, ни опыт Троцкого. По их мнению, успех большевистского восстания в 1917 году объяснялся особенностями России и просчётами Керенского. Они не замечали, что почти в каждой европейской стране находились у власти такие же керенские, не понимали, что Троцкий, задумывая и осуществляя государственный переворот, совершенно не принимал в расчёт особенности России. Новизна революционной тактики Троцкого состояла именно в полном безразличии к общей ситуации в стране, на замысел и осуществление большевистского переворота повлияли лишь просчёты Керенского. Тактика Троцкого была бы такой же, даже если бы положение в России было совершенно иным.

    Просчёты Керенского были и остаются просчётами всей либеральной буржуазии Европы. Правительства европейских стран были чрезвычайно слабы: они держались лишь благодаря полицейским мерам. Но счастье этих либеральных правительств было в том, что сами катилинарии рассматривали революцию через призму полицейских мер.
   
byfire

Мягко говоря, дикий народец, а говоря откровенно - двуногий пиздец

    Посмотрел подряд "Морфий", "Джорджино" и "Волну" (наши прокатчики, как всегда, расчётливее мира, и поэтому решили, что название "Эксперимент 2" соберёт бОльшую кассу). Фильмы все разные, но мне, подозреваю, принёс их один ветер.


    "Китай спит, и не стоит его будить", - сказал Наполеон в своё время, и примерно такую же мысль транслирует режиссёр Деннис Ганзель сейчас. Правда, с поправкой на смешную немецкую традицию спихивать всё плохое на одного человека.

    Читаешь, к примеру, любые воспоминания выживших соратников Гитлера, и красной нитью там выписано признание в духе: "О, как я старался остановить дьявола! О, как много я сделал, чтобы образумить Адольфа!" Главное, как Фюрер был жив, так кричали "Хайль Гитлер", а как Нюрнбергский процесс, так "О, я старался остановить его".. В общем, во всём виноват вождь aka "харизматическая личность" (если использовать современный язык), а люди, даже без имени вождя на устах убивавшие других людей, будто бы не виноваты.

    Мы-то с вами понимаем, - как бы говорит публике режиссёр этим фильмом, - большинство людей круглые дураки, и грешно этим пользоваться: сегодня они по хардкору и по анархизму, а завтра могут стать по нацизму, стоит их лишь переодеть, научить глубоко вдыхать и выдыхать, сделать им логотип, сайт и выбрать название, вместе помаршировать, ну и заставить уважать себя, вождя, остальное они сами придумают и сами вооружатся.

Collapse )

    П.С. Режиссёр использует нацисткую и школьную тематику не впервые. У него есть фильм "NaPoLa" - про элитную школу Третьего Рейха, очень рекомендую. Лежит тут: http://tracker.org.ru/viewtopic.php?t=465



    Алексий Второй, московский патриарх, в 1971 году вещал: "Многие иерархи Русской православной церкви и часть её клира не поняли исторической обусловленности Великой октябрьской социалистической революции 1917 года в нашей стране, в совершении которой участвовали и верующие массы нашего народа, не поняли эпохальности этой революции, освободившей народы нашей Родины от капиталистического рабства для свободного развития и открывшей новый период в истории человечества". Балабанов снял фильм как раз об этой эпохальности.

 Collapse )


    "Может, Господь будет милостив -  и уничтожит нас всех". Как ни странно, "Джорджино", снятый раньше, чем "Волна" и "Морфий" логически завершает идеи "Волны" и "Морфия".

    Действие происходит в 1918 году во французской деревне, откуда все мужчины призваны на фронт мировой войны, а женщины живут в карикатуре на Средневековье. Это уже не просто круглые дураки или глупый народец, это двуногий пиздец. Причём режиссёр наполнил фильм таким количеством смыслов, что двуногий пиздец сверкает множеством граней, как бриллиант в короне сатаны. Здесь и милитаризм с пацифизмом, и клерикализм с мракобесием, и "чудеса" психиатрии, и наркомания, и неприятие "других", и полно всего ещё. Я даже узнавать не хочу, на основе ли реальных событий снят "Джорджино", или это чья-то фантазия, я смотрю по сторонам и вижу, что элементы повседневности вполне могут составить подобную картину не в кинематографической, а в мясной и кровавой моей и твоей реальности.

   alexbuk , спасибо за совет!

    + + +

    Все эти фильмы смотреть обязательно.
  
byfire

Теория опережала практику с результатом, вполне фатальным

    НЗ: Ваша единственная книга, опубликованная по-русски, называется "Сумерки Запада". Если руководствоваться самой элементарной логикой, за сумерками следует неизбежный упадок. Можно ли, на ваш взгляд, говорить об эпохе "после Запада"?

    Кристофер Коукер: Хотел бы заметить, что, действительно, в английском варианте термин "сумерки" выглядит довольно мрачно, но вот в немецком языке это всего лишь завершение одного дня и начало следующего. В заключении к упомянутой книге я цитировал Вацлава Гавела, который в одной из своих публикаций несколько лет назад обращал внимание на это различие. В сумерках перед нами, на мой взгляд, открываются новые возможности, здесь нет негативных коннотаций. Та история, которая заканчивается в данном случае - это сложившееся в XIX столетии представление Запада о самом себе. Как известно, весь XX век прошёл под знаком нарративов, идей и мифов, сформированных в предыдущем веке. Запад и сейчас нередко пребывает в их плену. Посмотрите на Соединенные Штаты: американцы любят повторять, что они народ не прошлого, но позапрошлого века, а их устремления и упования очень похожи на устремления и упования, разделяемые их дедами и прадедами. Английский писатель Гилберт Кит Честертон, живший в Нью-Йорке в начале 1920-х годов, говорил о том, что американцы, даже войдя в XX век, продолжают грезить об ушедшем столетии. Европейцы тоже, хотя и в меньшей степени, по-прежнему вовлечены в реализацию проекта XIX, века. С моей же точки зрения, мы должны двигаться вперед, а Запад, увы, пока не слишком способен на это. Упадок наступит только в том случае, если мы не сумеет преодолеть нынешних тенденций.

    + + +

    Проблема в том, что язык "ценностей", на котором говорили в позапрошлом столетии, ушёл навсегда - в XXI веке на первый план выходят не ценности, а интересы. Речь идёт о сосуществовании множества непохожих друг на друга сообществ, часть из которых уже нельзя заставить делать то, что нам кажется необходимым, под дулом пистолета. Многие из них сегодня вовсе не склонны к демократии, а если и склонны, то сами варианты предлагаемой ими демократии заметно отличаются друг от друга - и от наших стандартов.

Collapse )
   
byfire

После того как был введён концепт развитого социализма, режим должен был неминуемо пасть

    "Есть такое общее место: тоталитарные режимы - разновидность традиционалистских обществ. В последний раз я столкнулся с ним в книге по теории аргументации. Там в одном ряду рассматривались тоталитарные общества XX века, традиционалистские общества средних веков и, так называемая, "нормальная наука". Во всех случаях автор видел общий признак - опору на традиции, авторитеты. Мне же всегда казалась немного странной параллель между, скажем, Киевской Русью и Русью Советской. Более того, если известная зарубежная модель тоталитарного общества, не будучи, конечно, традиционалистской по сути, хотя бы манипулировала национальными традициями, то модель отечественная с головы до пят зиждилась на отрицании этих традиций, а главными объектами её яростных нападок были христианская мораль и крестьянский быт.

    + + +

    Первоначально "американский образ жизни" обозначал некую вымышленную действительность, задуманную как антипод советского образа жизни и реализованную исключительно в карикатурах. Впоследствии он был претворён в жизнь непосредственно по мотивам журнала “Крокодил” и в тех же гротескных формах, естественных, впрочем, для сатиры. Эта глобальная анимация карикатуры получила название “вестернизации” и “рыночной экономики”. Почвой для неё послужили предшествующие эксперименты и наработанные технологии: “превращения сказки в быль” и “деланья жизни с…”

   
Основная черта "американского образа жизни" - это социальный контраст (Америка - страна контрастов), понимаемый как самоцель и формула бытия. На одном полюсе оказываются богатые (бизнесмены, или деловые люди, или, что то же, паразиты), которые ведут образ жизни разбойников, на другом - бедные (главным образом безработные), влачащие бесправное и пассивное существование в трущобах. Будучи сверхценной идеей неэкономического порядка, контраст всячески акцентируется грубым и бездушным поведением богатых, которое в докарикатурный период именовалось в нашем отечестве хамством, в карикатурный - оскалом капитализма, в посткарикатурный - крутизной. Хрестоматийный образ капиталиста: ноги - на столе, во рту - жвачка, в зубах - сигара, в руке - палка, в кармане - револьвер и доллары. Портрет обычного гражданина: сгорбленный человек, копошащийся в мусоре под наблюдением полицейского с резиновой дубинкой в руках. Всё это происходит в виду статуи Свободы, у которой завязаны глаза. Повсюду, где только можно, мелькают навязчивые напоминания о сексуальной жизни. Язык вывесок (так называемых реклам), как и положено русскоязычному сатирическому журналу, русский с английскими вкраплениями. Речь населения также богата варваризмами, придающими ей местный колорит. В целом эту картинку удалось реализовать, однако, узким моментом стал не обозначенный в карикатурах источник хороших товаров, которыми пользуется потребительское общество (в новых терминах - крутые). Вследствие этой давней пропагандистской недоработки возникла неувязка: при воплощении карикатуры в жизнь товары пришлось завозить импортные (иначе не получилось бы контраста и вся структура рухнула бы).

Collapse )
   
byfire

В пользу голодающих детей Германии

    Сталин, август 1917 года:

    "Провокация - испытанное средство контрреволюции. Июньская бойня 1848 года, сдача Парижа в 1871 году, провокация в тылу и на фронте в целях борьбы с революцией, - кому не известны эти вероломные приёмы буржуазии? Но нигде в мире не пользовалась буржуазия этим отравленным средством так нагло и безгранично, как у нас в России.

    Разве Рябушинский не угрожал недавно открыто и всенародно, что буржуазия в крайнем случае не преминёт прибегнуть к помощи “костлявой руки голода и нищеты”, чтобы сократить рабочих и крестьян? И разве буржуазия уже не перешла от слов к делу, добившись закрытия заводов и фабрик, выбросив десятки тысяч рабочих на улицу?"

+ + +

    Ленин, март 1922 года:

    "Наоборот, для нас именно данный момент представляет из себя исключительно благоприятный и вообще единственный момент, когда мы можем с 99 из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету.

    Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализование этих масс в том смысле, что победа в борьбе с изъятием ценностей останется безусловно и полностью на нашей стороне.

    Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут. Это соображение в особенности ещё подкрепляется тем, что по международному положению России для нас, по всей вероятности, после Генуи окажется или может оказаться, что жестокие меры против реакционного духовенства будут политически нерациональны, может быть, даже чересчур опасны. Сейчас победа над реакционным духовенством обеспечена полностью. Кроме того, главной части наших заграничных противников среди русских эмигрантов, т.е. эсерам и милюковцам, борьба против нас будет затруднена, если мы именно в данный момент, именно в связи с голодом проведём с максимальной быстротой и беспощадностью подавление реакционного духовенства".

+ + +
 
    Современный исследователь:

    "Я в своё время, в конце 80-х годов, обошёл 102 деревни в пяти областях Поволжья и Южного Урала и записал воспоминания около 700 человек. И я задавал им этот вопрос: кого они считали виновным, что всё так случилось? Люди считали, что это был "сталинский" голод, что это власть организовала голод, что голод был результатом того, что нужно было заставить работать людей в колхозах, что крестьян наказали за то, что они не хотели работать в колхозах - "сталинская засуха", как они говорили. Поговорки у них были: "Когда Ленин был - нас кормили, когда Сталин поступил - нас голодом морили". В 1933 году была такая "присказка", что голод организовал Калинин, чтобы приучить крестьян к колхозам, как дрессировщик Дуров дрессировал животных - не кормил их, а они потом готовы были за кусок сахара любые трюки выделывать. Решили с помощью голодовки приучить колхозников к колхозам, показать им, что другой жизни у них быть не может, и если они хотят не умирать, а жить, то они должны работать добросовестно. Поэтому здесь народная оценка "с минусом" однозначна в том, что главной причиной голода была политика власти, это коллективизация, эти хлебозаготовки, "злая воля", иными словами.

    Засуха и неурожаи были здесь не главными, а второстепенными факторами, потому что неурожай, если взять 1932 год, был ниже, чем в 1931 году. И не потому, что была засуха, его просто не убрали, потому что развалили сельское хозяйство, вот в чём дело. Я в своё время провёл следующую работу насчёт засухи: в области есть институт сельскохозяйственный метеорологии, и доктор математических наук Олег Дмитриевич Сиротенко по моей просьбе провёл научный эксперимент: он восстановил урожайность яровой пшеницы за сто лет с 1900 по 1990 год, исходя из средних сложившихся агро-экономических условий. Он выявил кривую урожайности, исходя из климатических условий, которые были тогда. По этим графикам хорошо видно, что не должно было быть такого низкого урожая в 1932-33 годах, потому что погода не была столь неблагоприятной для сельского хозяйства. Она не была идеальной, это правильно, этого списывать нельзя, но данный фактор стал просто фактором усугубления ситуации развала сельского хозяйства, который наступил в результате непродуманного планирования хлебозаготовок, насильственного насаждения колхозов, лишения их всех прав, выкачки оттуда ресурсов, отсутствия интереса у людей; всё это привело к низкому урожаю, к воровству, к ответным мерам властей на этот счёт.

    Общее количество погибших исчисляется в пределах 7-8 миллионов человек, из них (по подсчётам авторитетного исследователя Стивена Уиткрофта - австралийского профессора, которого украинцы признают в качестве главного демографа в мире) на территории Украины жертвами голода стало около 3 миллионов человек, может быть, чуть больше. Эта цифра подтверждается авторитетным украинским исследователем Станиславом Владиславовичем Кульчицким - на территории Украины погибло 3 (максимум 3,5) миллиона человек, остальные - за пределами Украины. Здесь есть очень важный момент - жертвы в таком огромном масштабе были не повсеместно, а в определенных районах, и эти районы были зонами зернового товарного производства, также как и Казахстан. За пределами Украины, на территории России от голода погибло порядка 2-2,5 миллионов человек. Если сюда ещё прибавить Казахстан (примерно полтора миллиона), получится где-то 4-4,5 миллиона человек. Украинцы говорят: "Посмотрите, сколько погибло на территории России в процентном отношении и сколько на Украине, это несопоставимые цифры". Но если мы посмотрим, где умирала основная масса людей, то увидим, что это происходило в зерновых районах России и Украины, на территории Украины было 25 миллионов сельского населения, а на территории России, где был голод в зерновых районах (Северный Кавказ, ЦЧО, Поволжье, Южный Урал), проживало порядка 30 миллионов человек. И потери были пропорциональными. Например, по официальным данным, численность сельского населения Харьковской области сократилось на 29 процентов с 1 января 1933 года по 1 января 1935 года, Оренбургская область - на 30 процентов, самая пострадавшая Киевская область - на 28 процентов, Саратовский край - на 32 процента и так далее. Есть материалы переписи убыли сельского населения, Всесоюзной переписи в 1926-1937 году. По данным этой переписи, например, сельское население сократилось в Казахстане на 31 процент, в Поволжье на 23 процента, на Украине на 20,5 процентов, на Северном Кавказе на 24 процента, то есть были пропорциональны потери от голода в зерновых районах Советского Союза, и масштабы жертв оказались прямо пропорциональны удельному весу зерновых регионов СССР в хлебозаготовках и хлебном экспорте.

    27 июня 1932 года секретарь винницкого обкома Алексеев писал Косиору, первому секретарю, о том, что делает Будённый на Украине, какие речи ведёт, что он говорит крестьянам буквально следующее: "Ваша беда в том, что власть не знает, что вы сидите без хлеба. Виноваты в этом ваши руководители, украинские и местные, они выдвигали встречные планы хлебозаготовок и забрали у вас хлеб, а вас оставили без хлеба". Он пишет: "Будённый говорит всем, что в течение двух лет местное руководство обманывало ЦК ВКПб, давало сведения о высокой урожайности, самим Харьковым (тогда этот город был столицей Украины) доводились до районов нереальные планы". Причём он призывал буквально к тому, чтобы поубивать всех этих руководителей Украины, которые все это делают. Потом Косиор жаловался Кагановичу в письме от 30 июня: "Если Будённый и другие благодетели будут натравливать на нас колхозников и местные организации Украины, тогда не придется говорить о выполнении плана этого года".

    Первый самый страшный голод у нас в России был ещё при Александре III в 1881-82 годах, и само слово "царь-голод" появилось именно тогда. Так вот он начался в условиях засухи, но он стал результатом индустриализации и наращивания хлебного экспорта, тогда построили железные дороги, чтобы вывозить хлеб за границу. Россия превратилась в главного экспортера зерна, и министр финансов Вышнеградский даже придумал такую формулу: "Не доедим, но вывезем". Все подчистую вывозилось. И поэтому тогда, за 4 года с 1887 по 1891 вывезли где-то 10 миллионов тонн, представляете? И когда произошла засуха, неурожай, то никаких запасов у крестьян не осталось, потому что распахали все что можно, у нас даже не было элеваторов, так как они были не нужны, всё сразу грузили на баржи, в поезда и гнали прямиком за границу, потому что от этого была большая выгода. И вот, пожалуйста, засуха, недород, запасов нет - наступил голод. Вот этот голодный экспорт был придуман, конечно, не большевиками, он был придуман ещё до революции, но в период коллективизации он усугубил ситуацию.

    Здесь надо отметить такой интересный факт - именно заказы Советского Союза в Европе реанимировали её кризисную экономику, то есть за счёт заказов, которые Советский Союз разместил в Западной Европе, там начали работать заводы и экономический кризис закончился. Особенно это касалось Италии, Германии, куда мы вывозили зерно. Причём Сталин давал директивы нашим дипломатам, чтобы они вели переговоры с Муссолини в Италии в таком ключе - если Италия нам не предоставляет квоту по зерну, то мы сворачиваем свои заказы, и итальянская промышленность из-за этого остановится. Здесь было такое взаимовыгодное сотрудничество. Зачем мы делали этот хлебный экспорт? Чтобы получить у них валюту, а потом на эту валюту покупать у них станки и оборудование, то есть загрузить их промышленность. И какие страны это всё получали? Европейские, которые традиционно закупали наше зерно - это Германия, Италия, это Прибалтийские страны.

    В Европе о масштабах трагедии хорошо было известно. Всевозможные общественные организации (особенно белогвардейские и антисоветские) кричали о том, что в России коммунисты устроили голод. Польские историки, например, опубликовали великолепный сборник документов "Донесения польских дипломатов о голоде на Украине", этот вопрос рассматривал польский сейм, все прекрасно знали о том, что у нас умирают люди, что у нас голод, тем не менее они покупали наше зерно, жрали и не подавились, потому что это было выгодно, это была большая политика на уровне официальных государств и правительств.

    Более того, была интересная ситуация с Германией, там шла политическая борьба, в 1932 году состоялись эти знаменитые выборы, на которых победил Гитлер. Так вот нацисты шли на выборы с антисоветскими лозунгами, они в открытую везде говорили, что в Советском Союзе голод. От немцев Поволжья в Германии получали письма о том, что голодают наши немецкие колхозники, эти письма развешивались по всей Германии. Все обо всём знали. Но официальные власти договоры с нами не разрывали, а наоборот, их осуществляли, было взаимовыгодное сотрудничество.

    Надо отметить, что американское общественное мнение было настроено достаточно лояльно по отношению к Советскому Союзу, и то, что они сейчас поддерживают Украину в вопросе геноцида – это не очень правильная и исторически неоправданная позиция. Потому что США несут ответственность за то, что происходило в Европе, в том числе в Советском Союзе (по крайней мере, тогда они никаких официальных протестов по поводу смерти наших людей не заявляли).

    Могу сказать с полной ответственностью, что США, в общем-то, закрыли глаза на то, что происходило в Советском Союзе. Более того, в 1933 году были установлены дипломатические отношения между Советским Союзом и США, то есть отношения налаживались. Конечно, Советская Россия выступала конкурентом США на зерновом рынке, потому что, как мы помним, до революции Россия доминировала на зерновом рынке Европы, а после того как установилась большевистская власть, наши рынки были захвачены теми же американцами, австралийцами, канадцами.

    Как вышли из кризиса? Во-первых, навели очень жёсткий порядок с помощью создания чрезвычайных органов в деревне, так называемых, "политотделов", которые подчинялись ЦК Партии, а не местным властям. Потому что в конце 1932 года Сталину было уже ясно, что местные власти не оправдали его доверия, они любой ценой выполняли то, что требовало вышестоящее начальство, буквально по трупам шли, а потом сваливали всё на центр. Поэтому Сталин уже в 1933 году действовал по-другому. Он создал чрезвычайные органы, он стал управлять страной с помощью ОГПУ (потом НКВД), был создан специальный комитет резервов, все продовольствие было поставлено под контроль, ОГПУ охраняли эти склады, мельницы были поставлены под контроль. В деревне политотделы имели чрезвычайные права, там был заместитель директора по ОГПУ, который имел право посадить любого человека, который плохо работает в колхозе. Стало ясно, почему ещё такой результат - из-за того, что нет заинтересованности колхозников в колхозном труде, поэтому было массовое воровство в 1932 году, так называемый, "саботаж", когда люди не хотели работать за гроши. Поэтому в 1933 году принимаются меры, связанные со стимулированием колхозного производства. Прежняя система планирования хлебозаготовок отменяется, вводится налог, как при НЭПе, заранее становится ясным, какой будет налог на урожай, в 1935 году принимается специальный устав сельскохозяйственной артели, по которому колхозники официально получают право иметь личное подсобное хозяйство. И вся последующая история советской деревни - это существование крестьян за счёт своего приусадебного хозяйства.

    Почему у нас больше не было такого массового голода? Во-первых, уровень технического обеспечения позволил получать более стабильный урожай, во-вторых, проблема решалась за счёт закупки продовольствия за рубежом. В 1972 году у нас мог быть голод, сопоставимый с предыдущими, но к тому времени был уже накоплен резерв, мы продавали нефть, у нас был ресурс, на который мы покупали продовольствие, зерно, ресурс для животноводства, иными словами, система стабилизировалась.

    Массовые конфискации были в конце 1932 года, когда стало ясно, что основные зерновые регионы не выполняют планы хлебозаготовок. Я не говорю об известных фактах раскулачивания, когда раскулачивали всю семью, то, конечно, всё отбирали. Факты конфискации имели массовый характер в конце 1932 - начале 1933 года. Наши украинские коллеги историки (Станислав Владиславович Кульчицкий, Василий Иванович Марочко) справедливо пишут, что на Украине в январе 1933 года была проведена массовая акция по проверке расхищенного зерна, и план Украине снизили почти на 100 миллионов пудов, считалось, что хлеб разворован и его надо найти. А поскольку его не могли найти, надо было чем-то его заменять. И руководство Украины обращалось к Сталину с предложением, чтобы вместо ржи собирать жмыхи, компенсировать недостаток зерна и ржи другими видами продуктов. Такой санкции не было дано. И руководство Украины установило штрафы для районов, невыполнявших планы хлебозаготовки. Что касается птицы, конечно, были установлены планы. Особенно это касалось единоличников. Они понимали, что всё равно у них всё отберут, поэтому они не выполняли планы посевных площадей, а поскольку план был на них наложен, они обязаны были заплатить налог, поэтому к ним приходили, описывали имущество, даже были такие крайности, когда и усадеб лишали, и выселяли. Все эти факты были повсеместно, не только на Украине, просто на Украине масштабы развала сельского хозяйства были больше. Это была огромная сельская республика с многомиллионным населением, поэтому там как-то всё происходило более масштабно. Но в других районах России было то же самое, это документы подтверждают.

   На территории Украины было 12 стрелковых дивизий размещено, и где-то в 7-ми из них служили местные ребята-красноармейцы. И вот на этой конференции будет сделан доклад доктора исторических наук Нонны Тарховой, которая написала докторскую диссертацию "Красная армия и коллективизация советской деревни". Оказывается, что Красная армия была выведена из коллективизации, потому что, как только стало ясно, что красноармейцы волнуются из-за того, что их семьи голодают, командующий киевским военным округом написал письмо Ворошилову, тот написал Сталину, и была оказана срочная продовольственная помощь семьям красноармейцев. Примерно 200 тысяч человек получили помощь, никто из них не умирал, поэтому крестьянская Красная Армия не вступилась за крестьян.

    Украинцы говорят, что у них был Голодомор, а в других местах был просто голод. В последний год, правда, они по-другому стали говорить, признавать, что и в России тоже был голод. Если зайти на сайт МИД РФ, там размещено моё письмо, мой ответ Станиславу Ключицкому по поводу одной конференции на тему голода, где я привожу конкретный факт, когда советник посла Украины в России Саволюк, выступая по российскому телевидению на эту тему, сказал, что на Украине был голод, потому что там ели людей, а в России не было Голодомора, потому что людей там не ели. Меня это возмутило, я ему 25 деревень сразу назвал, где всё это было.

    Я думаю, что если мы вспомним, какие дикие голодовки были в Индии, в Китае, возьмём Латинскую Америку, Африку, то получается, что Украина ведёт себя просто неприлично в этой ситуации.

    Den [01.12 23:49] Такой вопрос: почему, по вашему мнению, в наших СМИ замалчивается тот факт, что голод был не только в СССР, но в Европе (в Польше), в США и повсюду. Это факт; почему нужно унижаться, что-то кому-то доказывать, просто приведите цифры по всем странам - и всё. В Польше тоже были маршы голодных деревень на города, их убивали, был даже марш голодных прокажённых, их перестали кормить в первую очередь.

+ + +
 
    Получается, Украина - единственная страна в мире, которая затрагивает тему массового голода в прошлом? Или есть ещё какие-то страны, которые такое внимание уделяют голоду?
  
Turner

Курцио Малапарте, Техника государственного переворота, 2

    Неумение катилинариев игнорировать условия, сложившиеся в стране, то есть рассматривать революционную тактику вне связи с политикой, а лишь в связи с техникой, ярко проявилось во время Капповского путча.

    В ночь с 12 на 13 марта 1920 года отдельные части Балтийской армии, переброшенные в Берлин по приказу генерала фон Лютвица, предъявили ультиматум правительству Бауэра, угрожая занять столицу, если правительство не передаст власть Каппу. С самого начала этот мятеж имел характерные черты переворота, задуманного и осуществлённого по классической военной схеме. Правительство Бауэра отвергло требования мятежников и приняло полицейские меры, необходимые для защиты города и обеспечения общественного порядка. Как всегда бывает в таких случаях, военной схеме правительство противопоставило схему полицейскую: это две похожие схемы, потому-то государственные перевороты, задуманные и осуществлённые военными, не имеют ничего общего с революцией. Полиция защищает государство, как если бы это был город, военные штурмуют государство, как если бы это была крепость.

    Меры, принятые Бауэром, сводились к тому, чтобы оцепить и перекрыть важнейшие площади и улицы и поставить охрану у общественных зданий. Лютвиц планировал заменить своими войсками полицейские части, расставленные на перекрёстках главных улиц и подходах к основным площадям, перед рейхстагом и министерскими зданиями на Вильгельмштрассе. Войдя в город, Лютвиц через несколько часов стал хозяином положения. Смена власти в столице прошла без кровопролития, чётко, как смена караула. Но если фон Лютвиц был военным, Капп, генеральный директор управления земледелия, был высокопоставленным чиновником. Лютвиц воображал себя хозяином Германии только оттого, что вместо полицейских общественный порядок охраняли теперь его солдаты, а по мнению новоиспеченного канцлера Каппа, контроль над министерскими зданиями сам по себе обеспечивал нормальную работу государственной машины и придавал легитимность новому правительству.

    По способностям Бауэр был человеком посредственным, однако он хорошо знал германский генералитет и высшее чиновничество, а потому сразу же понял, что оказывать Лютвицу вооружённое сопротивление бесполезно и опасно. Сдача Берлина была неизбежна. Полицейские не обучены действовать против регулярных военных частей: их дело - ликвидировать заговоры и подавлять народные бунты, а не сражаться с вымуштрованными, побывавшими под огнём солдатами. Как только на Вильгельмштрассе показались ветераны фон Лютвица в сверкающих стальных касках, взвод полицейских тут же сдался мятежникам. Даже энергичный Носке, всегда считавший, что надо сражаться до последней капли крови, узнав о первых перебежчиках, разделил мнение Бауэра и остальных министров. Бауэр не ошибался, полагая, что слабое место путчистов - это государственная машина. Тот, кто сумел бы остановить эту машину или хотя бы нарушить её работу, поразил бы капповское правительство в самое сердце. Чтобы помешать государству нормально функционировать, надо было вызвать паралич всей общественой жизни. Взгляды Бауэра были взглядами мелкого буржуа, воспитанного в школе Маркса: только буржуа из среднего класса, человек порядка, впитавший социалистические идеи, привыкший судить о людях и о событиях, даже абсолютно чуждых его складу ума, его воспитанию и его интересам, с объективностью и скептицизмом государственного чиновника, мог решиться на этот шаг - вызвать глубокое, болезненное потрясение в общественной жизни, чтобы не дать Каппу спокойно закрепиться у власти.

    Перед тем, как эвакуироваться из Берлина в Дрезден, правительство Бауэра обратилось к пролетариату с призывом объявить всеобщую забастовку. Это решение Бауэра ставило Каппа в весьма затруднительное и опасное положение. Ответный удар по всем правилам контрреволюции, скажем, переход в наступление военных частей, верных законному правительству, был бы для Каппа куда меньшей проблемой: войска фон Лютвица легко справились бы с любым вооружённым противником, но как заставить огромную массу рабочих вернуться к станкам? Уж во всяком случае, не силой оружия. И Капп, в полдень считавший себя хозяином положения, к вечеру понял, что он в плену у невидимого врага. В считанные часы жизнь в Берлине была парализована. Забастовка постепенно распространялась на всю Пруссию. Столица погрузилась во тьму: центральные улицы опустели, на рабочих окраинах царило безмятежное спокойствие. Паралич поразил все городские службы, даже в больницах медицинские сестры прервали дежурство. Железнодорожное сообщение между Берлином и остальной Пруссией, между Пруссией и всей Германией было прервано уже в первые часы после полудня, поезда замерли на рельсах; через несколько дней в Берлине должен был начаться голод. Со стороны пролетариата не было никаких насильственных действий, никаких проявлений недовольства: рабочие спокойно и организованно покинули цеха. Это был настоящий хаос.

    В ночь с 13 по 14 марта Берлин, казалось, спал глубоким сном. Но в отеле, где размещались миссии союзников, до утра никто не смыкал глаз в ожидании важных событий. Утреннюю зарю Берлин встретил без хлеба, без воды и без газет, но в полном спокойствии. Рынки в рабочих кварталах были закрыты: из-за прекращения железнодорожных перевозок продовольствие в город не поступало. А забастовка между тем охватывала всё новые и новые категории государственных служащих и сотрудников частных фирм. Опустели почтовые конторы, телефонные станции и телеграфы. Закрылись банки, магазины, кафе. Чиновники в министерствах сплошь и рядом отказывались признать революционное правительство. Бауэр рассчитал правильно: забастовка распространялась как зараза.

    Капп не мог преодолеть пассивное сопротивление трудящейся Германии, а потому обратился за помощью к верным ему техникам и специалистам, пытаясь наладить деятельность наиболее важных структур: но время было упущено. Паралич уже затронул государственную машину. Рабочие окраины уже не были так спокойны, как в первый день: повсюду замечались недовольство, тревога, брожение. Вести, приходившие из южно-немецких земель, ставили Каппа перед выбором: уступить Германии, державшей в осаде Берлин, либо уступить Берлину, державшему в плену незаконное правительство. Кому передать власть: Бауэру или рабочим советам, которые уже создавались в предместьях?

    В результате путча Капп взял под свой контроль лишь рейхстаг и министерства. Положение осложнялось с каждым днём, не оставляя правительству путчистов ни средств, ни возможностей для политической игры. Вступить в переговоры не только с левыми, но даже и с правыми партиями казалось нереальной задачей. Силовые действия привели бы к непредсказуемым последствиям. Солдаты фон Лютвица попытались было заставить рабочих вернуться в цеха, но дело кончилось лишь бесполезным кровопролитием. На берлинских улицах лежали трупы: роковая ошибка для революционнного правительства, забывшего позаботиться об электростанциях и вокзалах. От этой первой крови все детали государственного механизма безнадёжно заржавели. Арест нескольких высокопоставленных чиновников министерства иностранных дел, случившийся на исходе третьего дня путча, показал, какой ущерб нанесло неповиновение германской бюрократии. 15 марта в Штутгарте было созвано Национальное собрание; докладывая президенту Эберту о кровавых событиях в Берлине, Бауэр заметил: "Ошибка Каппа в том, что он нарушил беспорядок".

    Да, хозяином положения был именно он, Бауэр, человек средних способностей, человек порядка, единственный, кто понял, каким грозным оружием в борьбе с путчистами может стать беспорядок. Консерватор, проникнутый уважением к власти, либерал, чтущий законность, демократ, верный парламентской форме политической борьбы, - ни за что не согласились бы на незаконное вмешательство пролетарских масс, не решились бы использовать для защиты государства всеобщую забастовку. Лишь Макиавелли в своём "Государе", приводя многочисленные примеры из истории греческих и азиатских тираний, а также итальянских княжеств эпохи Возрождения, разрешал призывать на помощь народ, чтобы защититься от дворцового переворота или вероломного нападения. Макиавеллиевский государь был, конечно, более консервативен, чем тори викторианской Англии; однако идея о незыблемости государства не входила в число его предрассудков и не была частью его политической культуры. Но у правителей современной Европы, как консерваторов, так и либералов, преданность государственной идее не позволяла привлечь пролетарские массы к незаконной акции, какая бы грозная опасность ни нависла над государством. Позже кто-то в Германии задавался вопросом: а что бы сделал Штреземан, окажись он на месте Бауэра. Несомненно, Штреземан расценил бы бауэровский призыв к всеобщей забастовке как "запрещенный приём".

    Тут необходимо заметить, что к такому неординарному решению Бауэра логически подвела его марксистская выучка. Всеобщая забастовка как законное оружие, используемое демократическим правительством для защиты государства от военного или коммунистического переворота, - такая мысль не могла быть чужда человеку, изучавшему Маркса. Бауэр был первым, кто применил один из постулатов марксизма для защиты буржуазного государства. Его пример имеет большое значение в истории революций нашего времени.

    Всеобщая забастовка в руках Бауэра стала оружием, защитившим Германию от Каппа: но для защиты Германии от пролетарского восстания нужен был рейхсвер. Солдаты фон Лютвица, оказавшиеся бессильными против всеобщей забастовки, легко справились бы с коммунистическим восстанием: но Капп отказался от власти в ту самую минуту, когда пролетариат предоставил ему выгодную возможность начать игру по его собственным, капповским правилам. Для такого реакционного политика, как он, подобная ошибка необъяснима и непростительна. Зато ошибка марксиста Бауэра, не понявшего, что с пролетарским восстанием может справиться только армия, вполне заслуживает оправдания.

* * *

    Любой полководец - Тюренн, Карл XII или Фош - это проводник политики своего государства, его стратегия служит государственным политическим интересам. Война всегда имеет политические цели: она лишь один из аспектов государственной политики. История не знает такого полководца, который воевал бы ради самой войны, постигал бы её искусство ради самого этого искусства: и среди ничтожных, и среди великих полководцев, даже среди кондотьеров не бывает любителей, есть только профессионалы. Джон Хоквуд, английский кондотьер на службе у флорентийской республики, сказал однажды: "Воюют для того, чтобы жить, а не для того, чтобы умирать". Это не кокетство любителя, не бравада наёмника: в этих словах - самое возвышенное определение смысла войны, её морали.

* * *

    В основу своего плана Сьейес положил глубоко ошибочный принцип: соблюдение законности как необходимое условие. Вначале он был против того, чтобы переворот не выходил за рамки закона: это означало связывать себе руки, ведь при непредвиденных обстоятельствах может понадобиться революционное насилие. А на дороге, с которой нельзя свернуть, всегда подстерегают опасности.

    Законодателю Сьейесу, одному из авторов конституции, государственный переворот в рамках закона казался абсурдом. Но Бонапарт непреклонен: ради соблюдения законности он порою даже идёт на неоправданный риск. В ночь на 18-е Брюмера, когда Сьейес предупреждает его, что в предместьях неспокойно, и советует предосторожности ради арестовать десятка два депутатов, он отказывается: это было бы беззаконием. Когда Фуше предлагает ему свои услуги, он отвечает, что не нуждается в полиции. Святая простота! Ему достаточно собственного авторитета и славного имени. Однако этот пылкий генерал, этот высокопарно изъясняющийся воин не знает, как себя вести в царстве незыблемой законности: утром 18-го Брюмера, в Совете старейшин, Бонапарт забывает свою роль, роль победоносного военачальника, призванного послужить своей шпагой народным избранникам. Он не отдаёт себе отчета в том, что должен предстать перед депутатами не в облике нового Цезаря, а в ореоле защитника конституции, на которую посягает якобинский заговор. Кто он сегодня? Генерал, по поручению Совета старейшин обеспечивающий переезд законодательного собрания в Сен-Клу. Осторожность требовала, чтобы он держался как второстепенный персонаж в парламентской комедии, главным героем которой является законодательное собрание.

    Но когда он, окружённый офицерами в раззолочённых мундирах, выступает перед оробевшим собранием очкастых буржуа, кажется, будто слова ему подсказывает какой-то злой гений. Вся напыщенная риторика, которой он набрался в биографиях Александра и Цезаря, приходит ему на ум и вязнет у него на языке: "Мы хотим республику, основанную на подлинной свободе, на свободе общества, на народном представительстве: и я клянусь вам, у нас будет такая республика!" Офицеры хором повторяют эту клятву. Старейшины взирают на эту сцену в безмолвном ужасе. Сейчас, в этом прирученном парламенте, какой-нибудь депутат, какое-нибудь ничтожество может вдруг потребовать удаления Бонапарта - во имя Свободы, Республики, Конституции, всех этих громких и высокопарных слов, уже утративших смысл, но все ещё опасных. Сьейес предвидел подобное осложнение: ночью верные ему инспекторы уничтожили повестки, адресованные ненадёжным депутатам. Однако Бонапарту следует остерегаться маленьких, неприметных людей, которые на вызвали подозрений даже у Сьейеса. И вот некий депутат по имени Гара встаёт и просит слова: "Никто из этих вояк не упомянул о конституции!" Бонапарт бледнеет, растерянно оборачивается. Но председатель Совета вовремя приходит ему на помощь, он не даёт депутату слова, и под крики: "Да здравствует республика!" - заседание прерывается.

    Во время парада, перед войсками, выстроившимися в Тюильрийском саду, Бонапарт срывает с себя маску. После знаменитых слов, громко сказанных депутату Ботто в дверях зала Совета старейшин, его речь, обращённая к солдатам, звучит как угроза и вызов. Теперь он уверен в себе. Фуше настаивает на аресте депутатов смутьянов. Но Бонапарт отказывается отдать такой приказ: это было бы неоправданной крайностью, ведь сейчас всё идёт хорошо; ещё несколько формальностей - и дело будет сделано. Его оптимизм ясно показывает, насколько он не на месте в этой рискованной игре. На следующий день, 19-го Брюмера, в Сен-Клу, Сьейес отдаёт себе отчёт в допущенных ошибках и начинает испытывать страх, а Бонапарт по-прежнему проявляет такой несокрушимый оптимизм, такую веру в свой авторитет, такое презрение к "адвокатам" из законодательного собрания, что Талейран задается вопросом: что это - безумие или глупость?

    Разрабатывая свой план, основанный на видимом соблюдении законности и особенностях парламентской процедуры, Сьейес упустил из виду некоторые незначительные обстоятельства. Чем оправдать то, что законодательное собрание было созвано в Сен-Клу 19-го Брюмера, а не 18-го? Это была ошибка - оставлять противникам 24 часа на изучение обстановки и на организацию сопротивления. Чем оправдать то, что девятнадцатого, в Сен-Клу заседание Совета старейшин и Совета пятисот началось не сразу, в полдень, а только в два часа дня? В эти два часа депутаты имели возможность обменяться впечатлениями, догадками, предположениями, договориться о совместных действиях в том случае, если их попытаются одурачить или применят против них насилие. Члены Совета пятисот заявляют, что они пойдут на всё: вид солдат, окруживших их со всех сторон, приводит их в негодование; в ярости бродят они по аллеям и лужайкам парка, рассуждая вслух: "Почему мы не остались в Париже? Кто выдумал эту историю с заговором? Пусть назовут имена, пусть предъявят доказательства!" Сьейес, забывший сфабриковать доказательства существования якобинского заговора, смотрит на единомышленников, видит, что многие улыбаются, многие побледнели, а Бонапарт взволнован, встревожен, рассержен и уже начинает понимать, что исход ситуации неясен, что сейчас одно слово, один поступок могут решить всё: ах, если бы он послушался Фуше! Но теперь уже поздно, придётся положиться на волю случая, ничего другого сделать нельзя. Весьма оригинальная революционная тактика.

    В два часа начинается заседание Совета старейшин. С первых же депутатских реплик становится ясно: план Сьейеса под угрозой срыва. Совершенно безобидных мелких буржуа, на которых Сьейес возлагал все надежды, казалось, охватило какое-то священное неистовство: хорошо ещё, что в таком шуме никто не может взять слово. Но в Зимнем саду, где заседает Совет пятисот, на председателя, Люсьена Бонапарта, обрушивается лавина обвинений и угроз. "Всё пропало", - решает Сьейес, когда слышит эти крики; побледнев, он направляется к двери - за оградой парка его ожидает карета. Спасаться бегством в карете все-таки удобнее и надежнее, чем верхом на лошади. Предусмотрительный человек не может упустить из виду такое обстоятельство, когда готовит государственный переворот. Но в гостиных на втором этаже, где Бонапарт и его сторонники с нетерпением ждут результатов голосования, не одному только Сьейесу становится не по себе. Если члены верхней палаты не утвердят декрет о роспуске парламента, назначении трёх временных консулов и реформе конституции, как поступит Бонапарт? Какие действия предусмотрены на этот случай в плане переворота, разработанном и продуманном Сьейесом вплоть до мельчайших подробностей? Сьейес предусмотрел только бегство в карете.

    До сих пор поведение Бонапарта, озабоченного главным образом тем, чтобы соблюсти видимость законности и не выйти за рамки парламентской процедуры, было, говоря современным языком, поведением либерала. С этой точки зрения Бонапарт - основоположник нового направления: все военные, пытавшиеся позднее захватить власть, старались казаться либералами до последнего момента, то есть до того, как прибегнуть к силе. Никогда нельзя доверять либерализму военных, особенно сегодня.

    "Никогда ещё так плохо задуманный государственный переворот не был осуществлён так плохо", - сказал один историк. План Сьейеса, основанный на соблюдении законности и на правилах парламентской процедуры, непременно провалился бы, если бы Совет старейшин и Совет десяти сумели воспользоваться ошибкой Сьейеса. Наступательная тактика, которая основана на медлительности парламентской процедуры, обречена на провал. Если бы обе палаты, пригрозив объявить Бонапарта вне закона, не вынудили его ускорить события, забыть о законности и применить насилие, то государственный переворот увяз бы в неизбежных парламентских проволочках. Оборонительная тактика законодателей должна была бы состоять в том, чтобы стараться выиграть время, затягивая всё до бесконечности.

    К вечеру 19-го Брюмера в Сен-Клу Сьейес понял, наконец, свою ошибку: время работало на законодательное собрание. В каких условиях действовал Бонапарт? В условиях парламентской процедуры. В чём была сила законодателей? В процедуре. А в чём сила парламентской процедуры? В медлительности. Ещё час-другой, и заседания палат были бы отложены на следующий день; государственный переворот, уже задержавшийся на сутки, опоздал бы ещё на один день; и 20-го Брюмера к открытию заседаний обеих палат у Бонапарта всё было бы уже по-другому.

    Сьейес сознавал это. Согласно его плану, законодатели должны были стать орудием переворота: Бонапарт не мог без них обойтись, они были ему необходимы. Надо было действовать без промедления, не дать отложить заседания на завтра, предотвратить опасность открытого столкновения между законодательным собранием и Бонапартом, между Конституцией и Государственным переворотом: но как это сделать? План Сьейеса и логика Бонапарта исключали применение насилия. И тем не менее - надо было ускорить события. Значит, следовало действовать методами убеждения, идти на заседание, говорить с депутатами, чтобы нарушение парламентской процедуры прошло по возможности незаметно. Причина странного поведения Бонапарта кроется в том, что мы назвали его либерализмом.

    Но на его счастье, это странное поведение побуждает депутатов совершить непоправимую ошибку: напасть на него, попытаться объявить его вне закона. Законодатели не поняли, что в борьбе с Бонапартом их сила - в том, чтобы тянуть время, не поддаваться на провокации, положиться на медлительность парламентской процедуры. При всех государственных переворотах тактика катилинариев состоит в том, чтобы торопить события, а тактика защитников государства - в том, чтобы выигрывать время. Промах депутатов поставил Бонапарта перед суровым выбором: либо бегство, либо насилие. Сами того не желая, "адвокаты" из законодательного собрания преподали ему урок революционной тактики.

    Пример Бонапарта и Сьейеса, которые, желая захватить власть путём парламентской процедуры, воспользовались армией как законным средством, тем не менее, остаётся весьма соблазнительным для всех тех, кого можно назвать бонапартистами: тех, кто считает возможным совместить применение силы с соблюдением законности, совершить парламентскую революцию силой оружия. В чём заблуждение Каппа? В том, что он решил сыграть роль Сьейеса при генерале фон Лютвице, решил совершить парламентский государственный переворот. Что видится в мечтах Людендорфу, когда он в 1923 году объединяется с Гитлером и Каром для похода на Берлин? Восемнадцатое Брюмера. Каков его объект стратегического значения? Тот же, что у Каппа: рейхстаг и Веймарская конституция. Примо де Ривера обрушивается на кортесы, Пилсудский - на сейм. Даже Ленин в первое время, летом 1917 года, впал в бонапартистскую ересь. Июльское восстание провалилось по разным причинам, но, прежде всего, потому, что центральный комитет большевистской партии и сам Ленин, после опыта с первым съездом Советов, были против вооружённого выступления: своим полем битвы они хотели сделать парламент, завоевать большинство в Советах. Ленин, бежавший в Финляндию после июльских событий, вплоть до самого переворота думал только о том, как бы добиться для своей партии большинства на втором съезде Советов, который должен был собраться в октябре; будучи посредственным тактиком, он утверждает, что должен обеспечить себе надёжный парламентский тыл, прежде чем дать сигнал к восстанию. "Подобно Дантону и Кромвелю, Ленин - гениальный оппортунист", - заметил однажды Луначарский.

    Оппортунизм - первое правило в тактике бонапартистов. Особенность, отличающая её от тактики левых катилинариев, - это выбор парламента как арены действий, на которой легче всего совместить применение насилия и соблюдение законности. Что и случилось 18-го Брюмера.

    Как все катилинарии правого толка, бонапартисты - это сторонники порядка, люди консервативных либо реакционных убеждений, которые стремятся к власти, имея целью укрепить авторитет, могущество и славу государства. И Капп, и Примо де Ривера, и даже Гитлер, стремясь оправдать свои бунтарские намерения, говорили, что они не враждуют с государством, а служат ему. Самое страшное для них - быть объявленными вне закона. Случай Бонапарта, побледневшего от ужаса, когда его объявили вне закона, принадлежит революционной традиции, продолжателями которой являются вышеупомянутые политики. Их тактическая задача - завоевать сначала парламент, а потом государство. Только законодательная власть, которую так легко подтолкнуть к компромиссу и беспринципному сговору, может помочь им увязать свершившийся факт с буквой закона, сделать революционное насилие частью конституционного порядка.

    Парламент - это необходимый, но не добровольный пособник, и в то же время первая жертва бонапартистского переворота. Либо парламент примиряется со свершившимся фактом и формально легализует его, превращая государственный переворот в простую смену министерства, либо катилинарии распускают парламент, а узаконить революционное насилие поручают вновь избранному законодательному собранию. Но парламент, согласившийся узаконить государственный переворот, подписывает себе смертный приговор: в истории революций не было такой народной ассамблеи, которая не стала бы первой жертвой революционного насилия после того, как согласилась его узаконить.

    Согласно логике бонапартистов, для укрепления авторитета, мощи и славы государства необходима реформа конституции и ограничение парламентских полномочий. Только конституционная реформа, ограничивающая власть парламента и урезающая гражданские свободы, может стать гарантией законности. Свобода - вот главный враг.

    Существование парламента - необходимое условие бонапартистского переворота: в абсолютной монархии возможны лишь дворцовые заговоры или военные мятежи. Необходимо заметить, кстати, что бонапартистский переворот не имеет ничего общего с военным мятежом. Для взбунтовавшихся военных характерно полное пренебрежение к законности. А главное правило бонапартистской тактики - необходимость сочетать применение насилия с соблюдением законности. Дело это тонкое, и доверить его можно лишь дисциплинированным, немногочисленным исполнителям, привыкшим повиноваться своим начальникам и точно, до мелочей, придерживаться установленного плана; а возбуждённые, не поддающиеся контролю толпы не следует даже подпускать к революционной акции, которая разворачивается на особом поле, наподобие шахматной доски, где даже неосторожный ход пешкой может привести к непредсказуемым результатам и повлиять на исход партии.

    Бонапартистская тактика отнюдь не сводится к насилию: главное в ней - ловкость и расчёт. Она не имеет ничего общего ни с народным восстанием, где всё решает инстинктивная, слепая разрушительная сила масс, ни с военным путчем, где грубость методов сочетается с абсолютным непониманием важности политических и социальных факторов и полным пренебрежением к законности. Скорее, она напоминает военные учения или партию в шахматы: у каждого участника есть своя задача и своё место, и все действия продиктованы настойчивым, чисто политическим стремлением сделать каждого исполнителя пешкой, но не в военной, не в казарменной, а в парламентской игре.

    Бонапартистский государственный переворот от всякого другого отличается тем, что на первый взгляд политики играют в нём значительно меньшую роль, чем непосредственные исполнители. Иными словами, кажется, что задумать такой переворот гораздо легче, чем осуществить. Основная, то есть самая заметная часть работы, достаётся исполнителям. Это льстит самолюбию военных: вот почему именно такой тип переворота наиболее близок им психологически и наиболее заманчив для их честолюбия. Какой-нибудь генерал никогда не сможет понять ни Муссолини, ни Троцкого, ни даже Кромвеля, хотя с его точки зрения Кромвель, скорее, великий полководец, нежели великий политик, и ему никогда не придёт в голову последовать их примеру; зато он прекрасно поймет Каппа, Примо де Ривера, Пилсудского или Бонапарта, и подумает, что при случае смог бы сделать то же, что и они.

 
    Случай Каппа, Примо де Ривера и Пилсудского - очень тревожный знак для либеральной и демократической Европы. Заслонив опасности, которыми чревата современная политическая обстановка, на первый план выдвинулась самая грозная опасность, подстерегавшая Европу в прошлом веке, и, казалось, навсегда исчезнувшая с появлением влиятельных парламентских демократий: опасность генералов.

    Ставит ли развитие парламентаризма препоны бонапартистским абмициям или, наоборот, прокладывает им дорогу? Важное значение, которое приобрёл парламентаризм в демократических государствах, безусловно, увеличивает возможность бонапартистского переворота: всё возрастающая парламентаризация современной жизни расширяет базу для применения тактики 18-го Брюмера.

* * *

    Касательно презрения к генералам нелишне будет заметить, что как раз посредственности в генеральских мундирах представляют наибольшую угрозу и именно их надо опасаться больше всего. Примо де Ривера и Пилсудского нельзя назвать людьми выдающимися: уровень их способностей как военных и как политиков известен слишком хорошо.

    Соучастие короля - самая интересная, быть может, единственно интересная деталь в перевороте Примо де Ривера, оно придает этой неудачной авантюре злободневный смысл. После падения диктатора испанские политические партии задаются весьма знаменательным вопросом: "Кто за всё ответит?" Вот в чём разгадка падения диктатуры. Пока Примо де Ривера брал на себя всю полноту власти, всю ответственность перед монархией и перед страной, он мог рассчитывать на поддержку короля. А взять на себя всю полноту власти, нести на себе всю ответственность можно было лишь одним способом: управляя страной помимо конституции и вопреки конституции. Но в тот день, когда Альфонс XIII понимает, что встревоженные испанцы возлагают ответственность за происходящее не на одного только Примо де Риверу, в союз между королём и диктатором вмешивается третье действующее лицо: конституция. Оказавшись перед выбором: диктатура или конституция, король выбирает последнюю, он становится защитником конституции от диктатуры, которую сам же установил, и объединяется с парламентом против государственного переворота.

    Катилинариям, подобно Меттерниху, надлежит остерегаться конституционных монархов.

* * *

    Из всех переворотов, по типу близких к 18-му Брюмера, интереснее всего, пожалуй, был переворот Пилсудского в мае 1926 года. Пилсудский, которого Ллойд Джордж называл социалистическим Бонапартом (Ллойд Джордж никогда не питал симпатии к генералам-социалистам), показал пример того, как можно поставить Карла Маркса на службу буржуазной диктатуре.

    Необычная особенность переворота Пилсудского - это участие в нем трудящихся масс. Подлинными исполнителями тактических задач восстания здесь, как и в других случаях, выступали солдаты. Это они взяли под контроль мосты и перекрестки главных улиц, заняли электростанции, варшавскую цитадель, казармы, продовольственные и оружейные склады, железнодорожные вокзалы, телефонные станции, телеграф и банки. Массы не участвовали ни в штурме стратегических пунктов Варшавы, которые защищали войска, верные правительству Витоша, ни во взятии Бельведера, где укрылись президент республики и министры. И на этот раз на переднем плане была армия, традиционный элемент бонапартистской тактики.

    Но всеобщая забастовка, которую организовала социалистическая партия, чтобы поддержать Пилсудского, боровшегося с опорой правительства Витоша, - правой коалицией, - всеобщая забастовка была новым, современным элементом восстания, придававшим социальное звучание этому мятежу, этому жестокому военному путчу. Благодаря поддержке рабочих, солдаты Пилсудского превратились в защитников пролетарской свободы; именно всеобщая забастовка, вовлечение трудящихся масс в революционную тактику, превращает этот военный мятеж в народное восстание при поддержке вооруженных-сил. Пилсудский, который в начале переворота был всего лишь мятежным генералом, становится вождём народа, пролетарским героем, социалистическим Бонапартом, как сказал бы Ллойд Джордж.

    Социалистическая партия, организовавшая всеобщую забастовку, - союзник Пилсудского: но ему ещё нужно сделать своим союзником маршала сейма. Пилсудский должен прийти к власти, опираясь на конституцию.

    В то время, как в варшавских предместьях идут бои, исход которых пока неясен, а в Познани генерал Халлер собирается идти на Варшаву, на помощь правительству, в осаждённом Бельведере президент Войцеховский и премьер Витош решают, согласно конституции, передать всю власть маршалу сейма. С этого момента гарантом конституции становится не президент республики, а маршал сейма. Парламентский государственный переворот только начинается: до сих пор это был просто военный мятеж, сопровождаемый всеобщей забастовкой.

    Впоследствии Пилсудский скажет, что если бы Войцеховский и Витош дождались прихода верных правительству сил, то восстание, скорее всего, потерпело бы неудачу. Именно поспешное решение президента и Витоша превратило мятеж Пилсудского в парламентский государственный переворот. Теперь возвращение Пилсудского в рамки законности всецело зависит от маршала сейма. "Я не хочу устанавливать диктатуру, - заявляет Пилсудский, едва почувствовав под ногами почву парламентаризма, - я хочу лишь действовать согласно конституции в целях укрепления авторитета, мощи и славы государства". Как все правые катилинарии, захватившие власть силой, он стремится лишь к одному: казаться верным слугой государства.
   
byfire

Курцио Малапарте, Техника государственного переворота, 3

    Если Ленин - стратег большевистской революции, то Троцкий - тактик государственного переворота в октябре 1917 года. Когда в начале 1929 года я был в России, мне довелось беседовать с коммунистами всех оттенков, принадлежавшими к самым разным слоям общества, о роли Троцкого в революции. Официальная позиция СССР в отношении Троцкого выработана Сталиным; но сплошь и рядом, особенно в Москве и Ленинграде, где троцкистская партия наиболее влиятельна, я слышал мнения, не очень-то совпадающие с мнением Сталина. Единственным человеком, который не стал отвечать на мои вопросы, был Луначарский, а единственным человеком, который обоснованно подтвердил сталинскую версию, была мадам Каменева: что не может не вызвать удивления, если учесть, что мадам Каменева - родная сестра Троцкого.

    Коммунистическая опасность, с которой должны бороться правительства современной Европы, заключается не в стратегии Ленина, а в тактике Троцкого. Нельзя разобраться в ленинской стратегии, не зная общей ситуации в России в 1917 году. Но тактика Троцкого не связана с какими-либо особенностями страны, применение этой тактики не обусловлено теми обстоятельствами, которые обуславливают применение ленинской стратегии: тактика Троцкого представляет собой перманентную угрозу коммунистического переворота для каждой европейской страны.

    Иными словами, применить ленинскую стратегию в какой-нибудь западноевропейской стране можно только в том случае, если для этого существует удобная почва, и при тех благоприятных обстоятельствах, какие были в России 1917 года. Сам Ленин в "Детской болезни "левизны" в коммунизме" отмечает, что оригинальность политической ситуации в России объяснялась четырьмя специфическими условиями, которых в Западной Европе теперь нет, и повторение таких, или подобных, условий не слишком легко. Сейчас не стоит перечислять эти специфические условия, благоприятсвующие применению ленинской стратегии в Западной Европе: всем известно, в чём заключалась оригинальность политической ситуации в России по сравнению с другими странами. Следовательно, ленинская стратегия не представляет собой прямой угрозы для правительств европейских стран: явная, перманентная угроза, нависшая над странами Европы, заключена в тактике Троцкого.

    В своей работе "Октябрьская революция и тактика русских коммунистов" Сталин пишет, что при оценке событий, произошедших в Германии осенью 1923 года, не надо забывать об особом положении России в 1917 году. "Об этом следовало бы вспомнить товарищу Троцкому, который не видит никакой разницы между октябрьской революцией и революцией в Германии и безжалостно осуждает немецких коммунистов за их действительные и мнимые ошибки". По мнению Сталина, немецкая революция 1923 года потерпела неудачу из-за отсутствия особых условий, необходимых для применения ленинской стратегии; его удивляет, как Троцкий может возлагать вину за эту неудачу на немецких коммунистов. Но в глазах Троцкого успех восстания вовсе не зависит от наличия таких же, или сходных, условий, какие были в России в 1917 году. Революция в Германии потерпела неудачу не потому, что оказалось невозможным применить стратегию Ленина. Непростительная ошибка немецких коммунистов в том, что они не применили большевистскую тактику восстания. На тактику Троцкого не влияют ни благоприятные или неблагоприятные обстоятельства, ни общая ситуация в стране. Поэтому оправдать немецких коммунистов, проваливших восстание, невозможно.

    У Троцкого есть очень ясное и чёткое представление о том, как решить эту проблему. По его мнению, тактика повстанцев вовсе не зависит от условий в стране и от наличия революционной ситуации, благоприятствующей восстанию. Применить тактику октября 1917 года в России, управляемой Керенским, было ничуть не легче, нежели, скажем, в Голландии или в Швейцарии. Четыре специфических условия, перечисленные Лениным в "Детской болезни "левизны" в коммунизме" (возможность соединить большевистский переворот с окончанием империалистской войны; возможность использовать на известное время борьбу между двумя группами держав, которые в ином случае могли бы объединиться против большевистской революции; возможность выдержать сравнительно долгую гражданскую войну, отчасти благодаря гигантским размерам страны, отчасти благодаря плохому состоянию средств сообщения; наличие буржуазно-демократического революционного движения в крестьянстве), как характерные для положения в России в 1917 году, не являются необходимыми условиями для успеха коммунистического переворота. Если бы тактика большевистского восстания зависела от тех же условий и обстоятельств, от которых зависит ленинская стратегия и пролетарское революционное движение в странах Западной Европы, то коммунистическая опасность не нависала бы сейчас над каждой европейской страной.

* * *

    В канун октябрьского восстания Ленин полон оптимизма и нетерпения. После избрания Троцкого на пост председателя петроградского совета и военно-революционного комитета, а также завоевания большинства в московском совете унялась, наконец, тревога, мучившая Ленина ещё с июльских событий из-за того, что его партия никак не могла добиться большинства в Советах. И всё же его немного тревожил второй съезд Советов, назначенный на октябрь. "Нам необязательно быть в большинстве на съезде, - говорит Троцкий, - ведь не это большинство будет захватывать власть". По сути, Троцкий прав. "Да, - соглашается Ленин, - было бы наивно рассчитывать на формальное большинство". Ленину хотелось бы поднять против правительства Керенского массы, затопить Россию волной пролетарского гнева, дать сигнал к восстанию всему русскому народу, самому явиться на съезд Советов, принудить к повиновению меньшевиков Дана и Скобелева, лидеров большинства в Советах, сообщить о падении правительства Керенского и об установлении пролетарской диктатуры. Для него существует лишь революционная стратегия, а тактика восстания ему недоступна.
    - Прекрасно, - говорит Троцкий, - но первым делом надо захватить город, занять стратегические пункты, свергнуть правительство. Для этого нужно организовать восстание, сформировать и подготовить ударные части. Они не должны быть многочисленными: массовость нам ни к чему, достаточно и небольшого отряда.
Но Ленин не желает, чтобы большевистское восстание упрекали в бланкизме:
    - Нет, - говорит он, - восстание должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс. Это во-первых. Восстание должно опираться на революционный подъём народа. Это во-вторых. Восстание должно опираться на такой переломный пункт в истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая. Это в-третьих. Вот этими тремя условиями постановки вопроса о восстании и отличается марксизм от бланкизма.
    - Прекрасно, - говорит Троцкий, - но весь народ - это чересчур много для восстания. Нужен небольшой отряд хладнокровных, решительных бойцов, овладевших революционной тактикой. Всё это совершенно правильно, но чересчур сложно. План слишком обширен, стратегия охватывает слишком большое пространство и слишком много людей. Чтобы добиться успеха, не нужно ни опасаться неблагоприятных обстоятельств, ни полагаться на обстоятельства благоприятные. Нужно соблюдать тактику, действовать на ограниченном пространстве небольшим числом людей, сосредоточить усилия на главных направлениях, ударить точно и сильно, не поднимая шума. Восстание - это бесшумная машина. Ваша стратегия нуждается во множестве благоприятных обстоятельств: а восстание не нуждается ни в чём: оно самодостаточно.
    - Ваша тактика очень проста, - отвечает Ленин, - у неё лишь одно правило: победить. Не вы ли предпочитаете Наполеона Керенскому?

    Слова, приписываемые мной Ленину, не вымышлены: все их можно найти в письмах, которые он направлял центральному комитету большевистской партии в октябре 1917 года. (Автор почти дословно цитирует отрывки из письма Ленина от 13 - 14 сентября 1917 года, озаглавленного "Марксизм и восстание", и статьи "Советы постороннего", написанной 8 октября 1917 года).

    Люди, знающие все труды Ленина, в особенности его заметки о технике декабрьского восстания в Москве в 1905 году, будут поражены наивностью его представлений о тактике и технике восстания в канун октября 1917 года. Тем не менее надо признать, что после июльского поражения только он, наряду с Троцким, не потерял из виду главную цель революционной стратегии: государственный переворот.

    После некоторых колебаний (в июле у большевистской партии была лишь одна цель: добиться большинства в Советах) идея восстания сделалась, как сказал Луначарский, мотором всей деятельности Ленина. Но во время вынужденного пребывания в Финляндии, куда он укрылся после июльских событий, чтобы не попасть в руки Керенского, он мог заниматься лишь теоретической подготовкой восстания. Только этим можно объяснить его наивный план военного наступления на Петроград при поддержке красногвардейцев изнутри. Это наступление окончилось бы катастрофой: провал ленинской стратегии привёл бы к провалу тактики восстания и к массовой гибели красногвардейцев на улицах Петрограда.

    В письме от 17 октября Ленин защищает Троцкого и его тактику от обвинений в бланкизме. Военный заговор - это чистый бланкизм, если только он не организован партией определённого класса, если его организаторы не учитывают особенности положения в политике вообще, и в международной политике в частности. Существует огромная разница между искусством вооружённого восстания и военным переворотом, достойным порицания со всех точек зрения. Но на это Каменев и Зиновьев сразу же могли бы возразить: разве Троцкий не утверждал всегда, что восстание не должно учитывать политическую и экономическую ситуацию в стране? Разве не заявлял, что всеобщая забастовка - один из основных элементов техники коммунистического переворота? Как можно рассчитывать на поддержку профсоюзов, на объявление всеобщей забастовки, если профсоюзы будут заодно не с нами, а с нашими противниками? Они обернут всеобщую забастовку против нас. У нас даже нет твёрдой договорённости с железнодорожниками. Из сорока членов исполнительного комитета профсоюза железнодорожников только двое - большевики. Можно ли победить без поддержки профсоюзов, без помощи всеобщей забастовки?

    Это очень веское замечание, и Ленин не может противопоставить ему ничего, кроме своего незыблемого решения. Но Троцкий улыбается, он спокоен: "Восстание - это не искусство, - говорит он, - восстание - это машина. Чтобы завести её, нужны специалисты-техники: и ничто не сможет её остановить, даже замечания оппонентов. Остановить её смогут только техники".

    Ударные части Троцкого насчитывают около тысячи рабочих, солдат и матросов. Лучшие силы в этих частях были набраны на Путиловском и Выборгском заводах, из моряков Балтийского флота и латышских стрелков. В течение десяти дней эта красная гвардия под командованием Антонова-Овсеенко проводит "невидимые" тренировки в центре города. На фоне толпы дезертиров, запрудившей улицы, на фоне хаоса, царящего в правительственных учреждениях, в министерствах, в генеральном штабе, на почтамте, на телефонных станциях и телеграфе, на вокзалах и в казармах, в руководстве всеми техническими службами города, никто не замечает этих безоружных людей, которые небольшим группами, по три-четыре человека, среди бела дня отрабатывают тактику восстания.

    Тактика "невидимых тренировок", обучения повстанческим боевым действиям, впервые использованная Троцким в канун октябрьского переворота, теперь стала частью стратегии Третьего Интернационала. Правила Троцкого изложены и развиты в учебной литературе Коминтерна. Среди прочих дисциплин в китайском университете в Москве преподают и тактику "невидимых тренировок", которую так успешно использовал в Шанхае Бородин, опираясь на опыт Троцкого. В Москве, на улице Волхонка, в университете Сунь Ятсена китайские студенты изучают принципы, которые коммунистические организации Германии применяют на практике каждое воскресенье, отрабатывая повстанческую тактику прямо под носом у полиции и благонамеренных бюргеров Берлина, Дрездена и Гамбурга.

    Перед лицом грозящей опасности Керенский приказывает верным правительству военным частям - юнкерам и казакам - взять под контроль Зимний дворец, Таврический дворец, министерства, телефонные станции и телеграф, мосты, вокзалы, здание Генерального штаба, перекрёстки самых оживлённых центральных улиц. Таким образом, двадцать тысяч человек, которыми он располагает в столице, будут заняты охраной стратегических точек в политической и административной структуре государства. Именно этой ошибкой и воспользуется Троцкий.

    Другие верные Керенскому военные части сосредоточены в окрестностях Петрограда, в Царском Селе, в Колпине, Гатчине, в Обухове, в Пулкове: большевистскому восстанию придётся разорвать это железное кольцо, либо задохнуться в нём. Приняты все необходимые меры, чтобы обеспечить безопасность правительства: отряды юнкеров прочёсывают город днём и ночью. На перекрёстках, в начале и в конце всех важнейших городских артерий, у въездов на площади, на крышах домов по Невскому проспекту установлены пулемёты. В толпе то и дело попадаются солдатские патрули. Медленно проезжают броневики, прокладывая себе дорогу долгим завыванием сирен. Кругом царит ужасающий хаос. "Вот моя всеобщая забастовка", - говорит Троцкий Антонову-Овсеенко, показывая ему людской водоворот на Невском проспекте.

    Но Керенский не ограничился одними полицейскими мерами. Он привёл в действие весь политический механизм. Он не собирается цепляться за одних лишь правых политиков: он хочет во что бы то ни стало заручиться поддержкой левых сил. У него вызывает тревогу позиция профсоюзов. Он знает, что руководители профсоюзов не поддерживают большевиков. В этом отношении критика, которой Каменев и Зиновьев подвергли ленинскую теорию восстания и тактику Троцкого, была справедлива. Всеобщая забастовка - неотъемлемая часть восстания: если большевики не смогут опереться на всеобщую забастовку, они будут недостаточно защищены с тыла и потерпят поражение. Говоря об этом, Троцкий как-то назвал восстание "ударом, нанесённым паралитику". Для победы восстания необходимо, чтобы жизнь в Петрограде была парализована всеобщей забастовкой.

    Руководители профсоюзов не поддерживают большевиков, однако организованные массы трудящихся склоняются на сторону Ленина. Керенский не может воздействовать на массы, поэтому он хочет привлечь на свою сторону профсоюзных вожаков. С большим трудом он добивается от них обещания соблюдать нейтралитет. Когда Ленин узнает о нейтралитете профсоюзных организаций, то говорит Троцкому:
    - Каменев был прав: без опоры на всеобщую забастовку ваша тактика обречена на провал.
    - Мой союзник - хаос, - отвечает Троцкий, - а это больше, чем всеобщая забастовка.

    Чтобы понять план Троцкого, надо представить себе, каким был в те дни Петроград. Громадные толпы дезертиров, ещё в первые дни февральской революции бежавших с фронта и заполонивших столицу, словно с целью разграбить это царство свободы, так и жили с тех пор на улицах и площадях, грязные, оборванные, жалкие, пьяные и голодные, боязливые и безжалостные, готовые взбунтоваться и готовые бежать, с жаждой мести и жаждой мира в душе. Нескончаемыми рядами сидят они на тротуарах Невского проспекта, по сторонам людского потока, медленно движущегося по широкой, шумной улице, продают оружие, пропагандистскую литературу, сигареты, семена подсолнечника. На Знаменской площади, перед Московским вокзалом, царит невероятная сумятица: толпа колышется, ударяется о стены, откатывается назад, словно беря разбег, с истошными воплями валит вперед, разбивается, как прибой, о телеги, грузовики, трамваи, стоящие у памятника Александру III, и гвалт стоит такой, что издали кажется, будто на площади кого-то режут. На углу Невского и Литейного продавцы газет выкрикивают последние новости: о мерах, принимаемых Керенским для выхода из сложившейся ситуации, призывы военно-революционного комитета, Петросовета, городской думы, приказы военного коменданта полковника Полковникова, в которых он угрожает дезертирам арестом, запрещает демонстрации, митинги и уличные стычки. По углам улиц группами собираются рабочие, солдаты, студенты, служащие, матросы, громко спорят, размахивают руками. В кафе и в столовых все обсуждают воззвания Полковникова, который намерен арестовать двести тысяч дезертиров, находящихся в Петрограде, и запретить уличные стычки. Перед Зимним дворцом стоят две батареи семидесятипятимиллиметровых орудий: возле них нервно шагают взад-вперед юнкера в длинных шинелях. Перед зданием генерального штаба в два ряда стоят военные автомобили. Возле Адмиралтейства, в Александровском саду, разместился женский батальон; его бойцы сидят на земле вокруг составленных вместе винтовок.

    Мариинская площадь заполнена людьми: рабочими, матросами, бледными, измождёнными дезертирами в лохмотьях; вход в Мариинский дворец, где заседает совет республики, охраняют казаки в высоких чёрных меховых шапках, сдвинутых на ухо. Казаки курят, оживлённо переговариваются, смеются. Если бы кто-нибудь поднялся на купол Исаакиевского собора, то на западе он увидел бы густые клубы чёрного дыма из труб Путиловского завода, где рабочие уже готовятся заряжать ружья. Подальше - Финский залив и остров Котлин, на котором стоит крепость Кронштадт, красный Кронштадт, где матросы с ясными, как у детей, глазами ждут сигнала Дыбенко, чтобы отправиться на подмогу Троцкому, на бой с юнкерами. На другом конце города дым от множества заводских труб сливается в красноватый туман: это Выборгская сторона, где скрывается Ленин, бледный, лихорадочно возбужденный, в парике, придающем ему сходство с мелким провинциальным актером. Никто не смог бы узнать в этом безбородом субъекте с торчащими надо лбом накладными волосами грозного Ленина, перед которым трепещет вся Россия. Именно там, на заводах Выборгской стороны, сформированные Троцким отряды красногвардейцев ждут приказов Антонова-Овсеенко. На окраинах у женщин печальные лица, но твёрдый взгляд; с наступлением сумерек группы женщин с оружием направляются к центру города. В эти дни петроградский пролетариат кочует: огромные массы людей пересекают весь город из конца в конец, потом возвращаются в свои районы после долгих часов, проведённых на митингах, демонстрациях, в уличных потасовках. Вся власть Советам! Охрипшие голоса ораторов поглощаются складками алых знамён. На крышах домов сидят с пулемётами солдаты Керенского; они слушают эти охрипшие голоса, едят семечки и бросают шелуху на толпу.

    Ночь опускается на город как зловещая туча. На Невском проспекте толпа дезертиров отхлынула в сторону Адмиралтейства. У Казанского собора расположились под открытым небом сотни солдат, женщин и рабочих. Город во власти тревоги, хаоса, безумия. С минуты на минуту из толпы выйдут пьяные от бессонницы люди и бросятся с ножами на патруль юнкеров, на женский батальон, охраняющий Зимний дворец; другие вломятся в дома к буржуа, которые лежат в постели с открытыми глазами. Лихорадка восстания изгнала из города сон. Петроград, словно леди Макбет, больше не может уснуть. По ночам его преследует запах крови.

    В течение десяти дней, в центре города, красногвардейцы Троцкого методично проводили тренировки по тактике восстания. Среди бела дня, среди шума и сумятицы на улицах и площадях, вблизи величественных зданий, где сосредоточены центры управления бюрократической и политической машиной государства, под руководством Антонова-Овсеенко идут тактические учения, своего рода генеральная репетиция государственного переворота.

    Полиция и военное командование так боятся внезапного бунта пролетарских масс, так поглощены борьбой с этой угрозой, что не замечают самого существования отрядов Антонова-Овсеенко. Да и кто в такой чудовищной неразберихе обратил бы внимание на небольшие группы безоружных рабочих, солдат, матросов, которые заходят на телефонные станции и телеграфы, на почтамт, в министерства, в генеральный штаб, изучают расположение кабинетов, распределительных щитов, коммутаторов, запоминают планы зданий, чтобы в нужный момент можно было проникнуть туда внезапно, просчитывают возможные варианты, оценивают трудности, стараются найти в защитной оболочке технико-бюрократическо-военной машины государства изъяны, бреши, слабые места? Кому среди общего развала показались бы подозрительными трое-четверо матросов, двое солдат, смирный с виду рабочий, которые расхаживают вокруг правительственных зданий, углубляются в коридоры, поднимаются по лестницам и, встречаясь, не смотрят друг на друга? Никому бы не пришло в голову, что все эти люди выполняют чьи-то точные, подробные приказы, действуют по заранее разработанному плану, отрабатывают приемы тактики, нацеленной на стратегические пункты обороны государства. Эти невидимые учения разворачиваются на том же поле, где произойдет решающий бой. Красная гвардия ударит без промаха.

    Троцкому удалось раздобыть план городских коммуникаций: матросам Дыбенко, с помощью двух инженеров и двух рабочих-специалистов, поручено изучить расположение на местности газовых и водопроводных труб, электрических подстанций, телефонных и телеграфных кабелей. Двое матросов обследуют канализационный колодец под зданием генерального штаба. Необходимо суметь за считанные минуты отрезать от мира целый квартал, или всего несколько домов. Троцкий разделяет город на секторы, намечает стратегические пункты, и направляет с заданием в каждый сектор команды, состоящие из солдат и рабочих-специалистов. Рядом с солдатами должны быть техники. Захват Московского вокзала поручен двум командам, состоящим из двадцати пяти латышских стрелков, двух матросов и десяти железнодорожников; три команды, составленные из матросов, рабочих и железнодорожников, общей численностью в шестьдесят человек, получают задание захватить Варшавский вокзал; на другие вокзалы Дыбенко рассчитывает послать команды по двадцать человек каждая. Чтобы контролировать движение по железной дороге, каждой команде придан телеграфист. 21 октября под непосредственным руководством Антонова-Овсеенко, который неотрывно наблюдает за тренировками, все команды отрабатывают захват вокзалов: эта генеральная репетиция проводится с безукоризненной чёткостью и ритмичностью. В тот же день трое матросов приходят на электростанцию, которая находится у въезда на территорию порта: на электростанции, подчиняющейся городскому управлению технических служб, нет охраны. "Вас прислал командующий военным округом? - спрашивает у матросов начальник электростанции. - Пять дней назад он обещал обеспечить нам охрану, и с тех пор я все жду". Трое матросов остаются на электростанции, чтобы, как они утверждают, защищать её от красногвардейцев в случае восстания. Таким же образом другие команды матросов берут под контроль остальные три электростанции.

    Полиция Керенского и военные власти прежде всего думают о том, чтобы обезопасить бюрократические и политические структуры государства: министерства, Мариинский дворец, где заседает Совет республики, Таврический дворец, где заседает дума, Зимний дворец, Генеральный штаб. Троцкий, своевременно заметивший эту ошибку, выбирает целью своей тактики лишь техническое обеспечение города и государства. Для Троцкого проблема революции - это лишь проблема технического порядка. "Чтобы захватить современное государство, - говорит он, - нужны ударные военные части и техники: отряды вооруженных людей под командованием инженеров".

* * *

    В то время, как Троцкий рационально организует государственный переворот, центральный комитет большевистской партии организует пролетарскую революцию. Военно-революционный партийный центр, куда входят Сталин, Свердлов, Бубнов, Урицкий и Дзержинский, почти все заклятые враги Троцкого, разрабатывает план всенародного восстания. Члены этого центра, - им, и только им Сталин с 1927 года будет приписывать организацию октябрьского переворота, - совершенно не верят в то, что планы Троцкого могут увенчаться успехом. Чего он сможет добиться со своей тысячей бойцов? Юнкера справятся с ними в два счёта. Против правительственных войск надо поднимать пролетарские массы, десятки тысяч рабочих "Путилова" и Выборгской стороны, громадную толпу дезертиров, солдат петроградского гарнизона, перешедших на сторону большевиков. Надо поднять всенародное восстание: а Троцкий со своими авантюрами - союзник бесполезный и опасный.

    Как и для Керенского, для партийного центра революция - это проблема полиции. Любопытно отметить, что в состав центра входит будущий создатель большевистской полиции, ВЧК, позднее переименованной в ГПУ. Именно он, бледный и жутковатый Дзержинский, изучает систему защитных мер Керенского и разрабатывает план наступления. Из всех противников Троцкого это самый коварный и самый страшный. В своём фанатизме он стыдлив, как женщина; это аскет, который никогда не смотрит на собственные руки. Он умер в 1926 году, прямо на трибуне, когда произносил обличительную речь против Троцкого.

    У партийного центра, разрабатывающего тактику восстания, вызывает беспокойство нейтральная позиция, которую заняли профсоюзы. Можно ли взять власть, не опираясь на всеобщую забастовку? "Нет, - отвечают центральный комитет партии большевиков и партийный центр по руководству восстанием, - мы должны спровоцировать забастовку, чтобы вовлечь массы в революционную борьбу. Но для этого мы должны применить не тактику вооруженных вылазок, а тактику всенародного восстания: так мы сумеем вовлечь массы в борьбу с правительством и вызвать всеобщую забастовку". "Необязательно провоцировать забастовку, - говорит Троцкий, - чудовищный хаос, который царит в Петрограде, - это посильнее забастовки. Этот хаос, парализующий государство, мешает правительству принять меры против восстания. Раз мы не можем опереться на забастовку, давайте опираться на хаос".

    Мы уже говорили, что центр отвергал тактику Троцкого, поскольку считал, что в её основе лежит слишком оптимистичная оценка ситуации. На самом же деле Троцкий был, скорее, пессимистом, он считал существующее положение гораздо более сложным, чем казалось на первый взгляд: он не доверял массам, ему было хорошо известно, что восстание может полагаться лишь на меньшинство. Идея вовлечь широкие массы в вооружённую борьбу с правительством, спровоцировав этим всеобщую забастовку, была всего лишь иллюзией, потому что в повстанческой борьбе примет участие только меньшинство. Троцкий был убежден в том, что, если всеобщая забастовка начнётся, то она будет направлена против большевиков, и власть нужно брать без промедления, чтобы не допустить начала забастовки. Развитие событий показало, что Троцкий был прав. Когда железнодорожники, служащие почт, телеграфа и телефонных станций, сотрудники министерств и общественных учреждений прекратили работу, было уже поздно. Ленин уже был у власти, и Троцкий сломал хребет забастовке.

    Партийный центр, опиравшийся на массы рабочих и дезертиров, хотел свергнуть правительство, чтобы взять власть. Троцкий, опиравшийся на тысячу бойцов, хотел взять власть, чтобы свергнуть правительство. Маркс рассудил бы, что условия более благоприятствуют планам центра, нежели планам Троцкого. "Восстание не нуждается в благоприятных условиях", - утверждал Троцкий.

* * *

     Реакционеры, либералы, меньшевики и эсеры, ещё не успевшие осознать происходящее, отказываются верить, что правительство свергнуто. Это всё лживые слухи, которые распространяют провокаторы из Смольного. Министры собрались в Зимнем дворце исключительно по соображениям безопасности. Если полученные сведения соответствуют действительности, то произошёл не государственный переворот, а несколько более или менее удавшихся (на этот момент ничего ещё в точности не известно) покушений на государственные и городские службы технического обеспечения.

    Вся законодательная, политическая и административная власть по-прежнему в руках Керенского. Никто не пытался штурмовать Таврический дворец, Мариинский дворец и министерства. Ситуация, конечно, парадоксальная: никогда ещё не бывало, чтобы восставшие объявляли о захвате власти и при этом оставляли правительству полную свободу действий. Такое впечатление, что большевики забыли о правительстве. Почему они не захватывают министерства? Разве можно подчинить себе государство, разве можно управлять Россией, не имея под рукой административных рычагов?

    Да, большевики захватили всю техническую структуру города: но Керенский не свергнут, вся власть у него, даже если он на какое-то время утратил контроль над железными дорогами, электростанциями, газовой сетью, коммунальным обслуживанием, телефоном, телеграфом, почтамтом, Государственным банком, угольными складами, нефте- и зернохранилищами. На это можно было бы возразить, что министры, собравшиеся в Зимнем дворце, практически уже не в состоянии управлять, а министерства - не в состоянии работать: правительство отрезано от остальной России, все средства связи находятся в руках большевиков. Все выезды из города перекрыты, даже Генеральный штаб изолирован от внешнего мира. Петропавловская крепость захвачена большевиками. Полки, несущие охрану города, один за другим переходят в подчинение военно-революционного комитета. Надо действовать без промедления: за чем же дело? Генеральный штаб ждёт генерала Корнилова, который ведёт войска на столицу. Все необходимые для защиты правительства меры приняты. Если большевики до сих пор не решились атаковать правительство, это свидетельствует о том, что они ещё не чувствуют себя достаточно сильными. А значит, можно подождать.

    Однако на следующий день, 25 октября, в то время как в актовом зале Смольного открывается Второй съезд Советов, Троцкий приказывает Антонову-Овсеенко штурмовать Зимний дворец, где укрылись министры Керенского. Получит ли фракция большевиков большинство на съезде? Чтобы представители Советов со всей России уверовали в победу восстания, недостаточно объявить им, что большевики захватили власть в государстве: надо иметь возможность объявить, что члены правительства арестованы красногвардейцами.
    - Это единственная возможность убедить центральный комитет партии и военно-революционный центр в том, что переворот не провалился, - говорит Троцкий Ленину.
    - Поздновато вы на это решились, - замечает Ленин.
    - Я не мог атаковать правительство, пока не был уверен в том, что войска петроградского гарнизона не станут на его защиту. Надо было дать солдатам время перейти на нашу сторону. Теперь у правительства остались только юнкера.

    Ленин, переодевшись рабочим, в парике и без бороды, вышел из своего убежища и отправился в Смольный на съезд Советов. Это самая тяжёлая минута в его жизни: он ещё не верит в успех восстания. Ему тоже, как и центральному комитету, как и военно-революционному центру, как и большинству делегатов съезда, необходимо узнать о падении правительства и об аресте министров, чтобы поверить в успех переворота. Троцкий с его высокомерием, твёрдостью, отвагой и ловкостью внушает ему опасения. Ведь Троцкий не принадлежит к старой большевистской гвардии, к тем, на кого можно положиться безоговорочно: это новоиспечённый большевик, вступивший в партийные ряды лишь после июльских событий. "Я не один из двенадцати апостолов, - говорит Троцкий, - скорее, я святой Павел, который первым стал проповедовать язычникам".
    - Почему вы никак не разгримируетесь? - спрашивает у Ленина Троцкий. - Победителям не пристало прятаться.

    Ленин, прищурившись, с легкой иронической улыбкой глядит на Троцкого. Кто здесь победитель? В этом весь вопрос. То и дело слышатся пушечные выстрелы, треск пулемётов. Крейсер "Аврора", стоящий на якоре у берега Невы, стреляет по Зимнему дворцу, чтобы поддержать штурм. В эту минуту в комнату входит матрос Дыбенко, голубоглазый великан с пушистой белокурой бородой, от которой выражение его лица кажется мягче.
Кронштадтские моряки и госпожа Коллонтай любят его за детски-простодушные голубые глаза и за жестокость. "Красногвардейцы Антонова-Овсеенко ворвались в Зимний дворец, министры Керенского захвачены большевиками: правительство свергнуто". "Наконец-то!" - восклицает Ленин. "Вы опоздали на двадцать четыре часа", - говорит Троцкий Дыбенко.

    Ленин снимает парик, проводит рукой по лбу. Его голова, рассказывает Герберт Уэллс, формой напоминала голову лорда Бальфура. "Идёмте", - говорит он, направляясь в зал. Троцкий следует за Лениным молча, с утомлённым видом, - его вдруг начало клонить в сон, не знающие усталости глаза слипаются. Во время восстания, пишет Луначарский, Троцкий был словно наэлектризован. Но вот уже и правительство свергнуто: Ленин снял парик тем же движением руки, каким снимают маску. Государственный переворот - это Троцкий. Но государство - это сейчас Ленин. Вождь, диктатор, победитель - это он, Ленин.
   
byfire

Река безымянна, ведь имя есть лишь у её берегов

    "Стремясь обуздать стихийность мира - от стихийности природы до стихийности человеческих влечений, человечество превратилось в единственную подлинно опасную для жизни на Земле стихию".
 
Turner

Курцио Малапарте, Техника государственного переворота, 4

    Сталин - единственный государственный деятель Европы, который сумел извлечь урок из октябрьских событий 1917 года. Если коммунисты всех европейских стран должны учиться у Троцкого искусству захвата власти, то либеральные и демократические правительства должны учиться у Сталина искусству защищать государство от повстанческой тактики коммунистов, то есть от тактики Троцкого.

    История борьбы Сталина с Троцким - это история попытки Троцкого захватить власть и защиты государства Сталиным вместе со старой большевистской гвардией: это история неудавшегося государственного переворота. Теории "перманентной революции" Троцкого Сталин противопоставляет ленинский тезис о диктатуре пролетариата.

    Дело в том, что на карту поставлена власть. Вопрос о преемнике Ленина, вставший задолго до его смерти, с появлением первых симптомов его болезни, это вопрос не только идей, но и людей. За теоретическими спорами скрываются личные амбиции. Не стоит принимать на веру официальные версии о причинах дискуссий: задача Троцкого как полемиста - показать себя бескорыстным защитником морального и интеллектуального наследия Ленина, хранителем принципов октябрьской революции, неустрашимым коммунистом, который борется против бюрократического перерождения партии и обуржуазивания Советского государства; задача Сталина как полемиста - скрыть от коммунистов других стран и от капиталистической, демократической и либеральной Европы подлинные причины борьбы, разворачивающейся внутри партии между учениками Ленина, между виднейшими деятелями Советской России. На самом же деле Троцкий думает о захвате государственной власти, а Сталин - о том, как государство защитить.

    Сталину совершенно несвойственны такие качества русских, как апатия, ленивое непротивление добру и злу, туманный, бунтарский и вредоносный альтруизм, наивная и жестокая доброта. Сталин не русский, он грузин: его хитрость соткана из терпения, воли и здравого смысла; он упрямец и оптимист. Противники обвиняют его в невежестве и недалёкости, но они неправы. Нельзя сказать, что это человек образованный, европеец, измученный софизмами и духовными озарениями: Сталин - варвар в том смысле, в каком понимал это слово Ленин, то есть враг западной культуры, психологии и морали. Его ум - ум чисто рефлекторный, инстинктивный, первобытный, лишённый каких бы то ни было предрассудков культурного или нравственного свойства.

    Говорят, о человеке можно судить по его походке. Во время Всероссийского съезда советов в мае 1929 года в Москве, в Большом театре, я видел, как Сталин вышел на сцену; я сидел в оркестровой яме, под самой рампой. Сталин появился из-за спин народных комиссаров, членов ЦИК и центрального комитета партии, выстроившихся в два ряда на просцениуме: одет он был очень просто, в серый китель и темные брюки, заправленные в высокие сапоги. Невысокий, широкоплечий, коренастый, на крупной голове шапка чёрных волос, удлиненные глаза казались больше от угольно-черных бровей, лицо утяжеляли колючие черные усы. Сталин шёл медленным, тяжёлым шагом, стуча каблуками по паркету; слегка наклонённая голова, руки, опущенные вдоль туловища, делали его похожим на крестьянина, но крестьянина-горца, сурового, упорного, терпеливого и осмотрительного.

    При его появлении в зале раздался восторженный рёв, но он даже не повернулся в ту сторону, он неторопливо шёл дальше, занял место позади Рыкова и Калинина, поднял голову, посмотрел на приветствовавшую его громадную толпу и остался стоять всё так же бесстрастно, ссутулившись, пристально глядя перед собой непроницаемым взглядом. Лишь человек двадцать депутатов, представителей советских автономных республик Башкирии, Бурятии, Монголии, Дагестана и Якутии, сидевшие в литерной ложе, были немы и неподвижны: одетые в жёлтые с зелёным шёлковые халаты, в остроконечных, шитых серебром татарских шапках на длинных, ниспадающих на плечи блестящих чёрных волосах, они смотрели своими маленькими раскосыми глазками на Сталина: перед ними был диктатор, железный кулак революции, смертельный враг Запада, враг цивилизованной Европы, разжиревшей и буржуазной.

    Как только восторг толпы стал утихать, Сталин медленно повернул голову к татарским депутатам: взгляд монголов встретился со взглядом диктатора. В театре раздался оглушительный рёв: это пролетарская Россия приветствовала Красную Азию, народы степей, пустынь, великих азиатских рек. Затем Сталин снова обратил невозмутимое лицо к толпе и стоял всё такой же ссутилившийся и неподвижный, пристально глядя перед собой непроницаемым взглядом.

    Сила Сталина - в его невозмутимости и терпении. Он следит за поведением Троцкого, анализирует его действия, вслед за быстрыми, нервными, неуверенными шагами соперника слышна его медленная, тяжёлая крестьянская поступь. Сталин - замкнутый, холодный, упрямый, Троцкий - горделивый, порывистый, эгоистичный, нетерпеливый, весь во власти честолюбия и буйного воображения, натура горячая, дерзкая и агрессивная. "Жалкий еврей", - говорит о нём Сталин. "Жалкий христианин", - говорит о Сталине Троцкий.

    В октябре 1917 года, когда Троцкий, не предупредив центральный комитет и партийный центр по руководству восстанием, вдруг даёт сигнал к захвату власти, Сталин отходит в тень. Лишь он один умеет подметить слабые стороны и ошибки Троцкого и предвидеть их далеко идущие последствия. Когда после смерти Ленина Троцкий со всей жесткостью ставит вопрос о наследовании в плане политики, экономики и теории, Сталин уже успел взять под свой контроль бюрократический аппарат партии, забрать в свои руки рычаги управления, уже занял стратегические позиции, регулирующие политическую, экономическую и социальную жизнь государства.

    Троцкий обвинял Сталина в том, что тот задолго до смерти Ленина попытался решить вопрос о наследовании в свою пользу, - и это обвинение никто не смог бы всерьёз опровергнуть. Но ведь Ленин во время болезни сам закрепил за Сталиным привилегированное положение в партии. У Сталина все козыри на руках, когда в ответ на обвинения противников он утверждает, что должен был предохранить себя от опасностей, которые неизбежно возникли бы после смерти Ленина. "Вы воспользовались его болезнью", - говорит Троцкий. "Чтобы не дать вам воспользоваться его смертью", - говорит Сталин.

    У Троцкого, как и у Сталина, исторические изыскания имеют чисто полемическую подоплёку. Словно сговорившись, как один, так и другой силятся представить этапы борьбы за власть как аспекты идейной борьбы, борьбы за истолкование ленинской мысли. В сущности, обвинение в бонапартизме никогда не было предъявлено Троцкому официально. Такое обвинение показало бы мировому пролетариату, что русская революция катится по наклонной плоскости буржуазного вырождения, одним из характернейших признаков которого является бонапартизм. "Теория "перманентной революции", - пишет Сталин в предисловии к небольшой работе "К Октябрю", - это разновидность меньшевизма". Вот к чему сводится обвинение против Троцкого.

    Но если мировой пролетариат легко было обмануть относительно подлинной сущности борьбы между Сталиным и Троцким, то скрыть действительное положение дел от русского народа было невозможно. Все понимали, что в лице Троцкого Сталин обличал не меньшевика-доктринера, заплутавшего в дебрях интерпретации ленинских идей, а красного Бонапарта, единственного человека, способного превратить смерть Ленина в государственный переворот, перевести проблему наследования на язык восстания.

* * *

    Знаменитая "тройка" - Сталин, Зиновьев и Каменев - пускает в ход самые изощрённые приемы притворства, интриги и обмана, чтобы скомпрометировать Троцкого в глазах масс, спровоцировать разлад между его союзниками, посеять сомнения и недовольство в рядах его сторонников, возбудить недоверчивое, подозрительное отношение к его словам, поступкам, намерениям. Глава ГПУ, фанатик Дзержинский, окружает Троцкого сетью шпионов и провокаторов; вся таинственная и устрашающая машина ГПУ приведена в действие для того, чтобы одно за другим подрезать сухожилия врагу. Дзержинский действует в темноте, Троцкий - при свете дня. В то время как "тройка" покушается на его авторитет, подрывает его популярность, тщится представить его разочарованным честолюбцем, торгашом от революции, предателем усопшего Ленина, Троцкий с ожесточением набрасывается на Сталина, Зиновьева и Каменева, на центральный комитет, на старую гвардию ленинизма, на партийную бюрократию, предупреждает об опасности мелкобуржуазного и крестьянского Термидора, призывает молодых коммунистов сплотиться и выступить против тирании высшего революционного духовенства. "Тройка" отвечает на это беспощадной клеветнической кампанией: приказам Сталина повинуется вся официальная пресса.

    Постепенно вокруг Троцкого образуется пустота. Самые слабые начинают колебаться, отходят в сторону, прячут голову под крыло; самые стойкие, самые пылкие, самые отважные сражаются с высоко поднятой головой, каждый за себя, отдаляются друг от друга, перестают друг другу доверять, зажмурившись, бросаются на штурм вражеской коалиции, запутываются в сети интриг, лжи и предательства. Солдаты и рабочие, для которых Троцкий - создатель Красной армии, победитель Колчака и Врангеля, защитник свободы профсоюзов и рабочей диктатуры от нэповской и крестьянской реакции, остаются верны герою и идеям октябрьского восстания, но их верность пассивна, ожидание парализует её, и она становится балластом в напористой, жёсткой игре Троцкого.

    На первых этапах борьбы Троцкий питал иллюзии, что ему удастся вызвать раскол в партии: при поддержке армии и профсоюзов он рассчитывал свергнуть "тройку" Сталина, Зиновьева и Каменева, предупредить сталинский Термидор 18-ым Брюмера "перманентной революции", стать властелином партии и государства, чтобы осуществить свою программу всеобъемлющего коммунизма. Но одних речей, памфлетов, споров об истолковании ленинской мысли было недостаточно, чтобы вызвать раскол в партии. Надо было действовать. Троцкому оставалось только выбрать подходящий момент. Обстоятельства благоприятствовали его планам. Между Сталиным, Зиновьевым и Каменевым уже намечались разногласия. Почему же Троцкий не перешёл к действию?

    Вместо того, чтобы действовать, перейти от полемики к революционным акциям, Троцкий терял время на изучение политической и социальной обстановки в Англии, на беседы с английским рабочими о том, каких правил им следует придерживаться при захвате власти, на поиски аналогий между пуританским воинством Кромвеля и Красной армией, на установление сходства между Лениным, Кромвелем, Робеспьером, Наполеоном и Муссолини. "Ленина нельзя сравнить ни с Бонапартом, ни с Муссолини, но можно сравнить с Кромвелем и Робеспьером, - писал Троцкий. - Ленин - это пролетарский Кромвель XX века. Такое определение - высшая похвала мелкобуржуазному Кромвелю XVII века". Вместо того, чтобы без промедления применить против Сталина свою тактику октября 1917 года, он усердно инструктировал экипажи, моряков, канониров, механиков, электриков британского флота, как им следует помогать рабочим при захвате власти; он анализировал психологию английских солдат и моряков, чтобы определить, как они поведут себя, получив приказ стрелять по рабочим, он разбирал механизм восстания, чтобы продемонстрировать в замедленном темпе движения солдата, отказывающегося стрелять, колеблющегося солдата и того, кто готов разрядить ружье в своего товарища, не выполнившего приказ: вот три основных процесса в работе этого механизма. Который из них решит исход восстания?

    Он думал лишь об Англии, уделял больше внимания Макдональду, чем Сталину. "Кромвель организовал не армию, а партию: его армия, на самом деле, была вооруженной партией, и в этом была его сила". Солдаты Кромвеля на полях сражений заслужили прозвище "Железные Рёбра". "Для революции, - добавляет Троцкий, - всегда полезно иметь железные рёбра. Тут английским рабочим можно многому научиться у Кромвеля". Но почему же всё-таки он не решался действовать? Почему не бросал свои "железные рёбра", солдат Красной армии, в атаку на сторонников Сталина?

    Противники пользуются его нерешительностью, они снимают его с поста народного комиссара обороны, лишают его контроля над Красной армией. Через некоторое время Томского отстраняют от руководства профсоюзными организациями. Великий еретик, грозный катилинарий остается безоружным: оба оружия, на которые рассчитывал большевистский Бонапарт, планируя свое 18-е Брюмера, оборачиваются против него.

    Усилиями ГПУ его популярность постепенно убывает: толпа сторонников, разочарованная его двусмысленным поведением и необъяснимыми проявлениями слабости, постепенно рассеивается. Троцкий заболевает, покидает Москву. Май 1926 года он встречает в берлинской клинике: от известия о всеобщей забастовке в Англии и переворота Пилсудского в Польше у него поднимается температура. Ему необходимо вернуться в Россию, он не должен отказываться от борьбы. Ничто не потеряно до тех пор, пока не потеряно всё.

    В июле 1926 года внезапно умирает создатель ГПУ, жестокий и фанатичный Дзержинский: это происходит на пленуме центрального комитета партии, когда он произносит обвинительную речь против Троцкого. Разлад, с давних пор назревавший внутри "тройки", внезапно прорывается наружу: Каменев и Зиновьев объединяются против Сталина. Вспыхивает борьба между тремя хранителями мумии Ленина. Сталин зовёт на подмогу Менжинского, преемника Дзержинского на посту начальника ГПУ; Каменев и Зиновьев переходят на сторону Троцкого.

    Чтобы предохранить государство от современной техники восстания, обычных полицейских мер уже недостаточно. В этом плане было бы весьма полезно, если бы европейские правительства, ничему не научившиеся на опыте Керенского, сумели бы извлечь урок из событий 1927 года, то есть из опыта Сталина. Его тактика в 1927 году - классический пример защиты государства, единственная тактика, которую можно успешно применить против коммунистического восстания.

    Швейцария или Голландия, то есть два из наиболее просвещённых и наилучшим образом устроенных европейских государств, где прочно установившийся порядок - не только результат работы политической и бюрократической машины государства, но и представляет собой неотъемлемую черту народного характера, не представляет для применения коммунистической повстанческой тактики большей трудности, чем Россия при Керенском. На чём основано это парадоксальное утверждение?

    На том соображении, что вопрос государственного переворота в наше время есть вопрос техники. Восстание - это машина, говорит Троцкий: чтобы привести её в движение, нужны специалисты-техники, и никто, кроме них, не сможет её остановить. Приведение в действие этой машины не зависит от общей обстановки в стране, от чрезвычайных обстоятельств, как, например, назревший революционный кризис или воспламенённый до неистовства мятежный дух пролетарских масс, неспособность правительства справиться с политическими, социальными и экономическими неурядицами. Восстание совершается не массами, его совершает горстка решительных людей, обученных тактике восстания, умеющих быстро и сокрушительно поражать жизненно важные центры технической структуры государства. Этот отряд захвата должен состоять из групп вооруженных людей, рабочих-специалистов, механиков, электриков, телеграфистов, радистов под командованием инженеров и техников, знающих порядок функционирования технической структуры государства.

    В 1923 году на сессии Коминтерна Радек выдвинул предложение: создать в каждой стране Европы специальный корпус для захвата власти. По его мнению, тысяча человек, хорошо обученных и подготовленных, могли бы захватить власть в любой европейской стране, - как во Франции, так и в Англии, как в Германии, так и в Швейцарии или Испании. Радек нисколько не полагался на революционерские качества зарубежных коммунистов. Критикуя руководителей и методы разных секций Коммунистического Интернационала, он не щадил даже память Розы Люксембург и Либкнехта. В 1920 году, во время наступления Троцкого в Польше, когда Красная армия приближалась к Варшаве, и в Кремле со дня на день ждали известия о падении польской столицы, один только Радек противостоял общему оптимизму. Победа Троцкого во многом зависела от поддержки польских коммунистов. Ленин слепо верил в то, что коммунистическое восстание в Варшаве вспыхнет сразу же, как только красные дойдут до Вислы. Не надо рассчитывать на польских коммунистов, утверждал Радек, они коммунисты, но не революционеры. Спустя некоторое время Ленин говорил Кларе Цеткин: "Радек предвидел то, что произошло потом. Он предупреждал нас. Я всерьёз рассердился на него, обозвал пораженцем. Но прав оказался он. Радек лучше нас знает обстановку за пределами России, особенно в западных странах".

    "Со специальным отрядом в тысячу человек, набранных среди берлинских рабочих и укреплённых русскими коммунистами, - утверждал Троцкий, - я берусь захватить Берлин в 24 часа". Он не полагался на народный подъём, на участие в восстании пролетарских масс: "Вооружённое вмешательство масс необходимо лишь на втором этапе, чтобы отразить ответный удар контрреволюционеров".

* * *

    В России и в Европе много спорили об истоках антисемитизма Сталина. Одни оправдывают его, как шаг навстречу предрассудкам крестьянских масс, продиктованный политической конъюнктурой. Другие считают его лишь нюансом борьбы Сталина с евреями Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Те, кто обвиняет Сталина в нарушении ленинского закона, объявлявшего контрреволюционным преступлением и строго каравшего всякую форму антисемитизма, очевидно, не принимают в расчёт, что антисемитизм Сталина следует рассматривать лишь в свете его усилий по защите государства, как один из многочисленных элементов его тактики в борьбе с планами Троцкого.

    Ненависти Сталина к трём евреям - Троцкому, Зиновьеву и Каменеву недостаточно, чтобы объяснить воскрешение государственного антисемитизма столыпинских времен через десять лет после Октябрьской революции. Причины борьбы с евреями, начатой Сталиным в 1927 году, следует искать, конечно, не в религиозном фанатизме и не в традиционных предрассудках, а в потребности сокрушить самых опасных из сторонников Троцкого.

    Менжинский обратил внимание на то, что самые видные сторонники Троцкого, Зиновьева и Каменева почти сплошь евреи. В Красной армии, в профсоюзах, на заводах и в министерствах евреи стоят за Троцкого: в московском Совете, где большинство поддерживает Каменева, в ленинградском Совете, который полностью контролирует Зиновьев, нерв оппозиции Сталину составляют евреи. Чтобы оттолкнуть армию, профсоюзы, рабочие массы Москвы и Ленинграда от Троцкого, Зиновьева и Каменева, достаточно воскресить давние антисемитские предрассудки, инстинктивное отвращение русского народа к евреям.

    В борьбе с "перманентной революцией" Сталин опирается на мелкобуржуазный эгоизм "кулаков" (богатых крестьян) и на невежество крестьянских масс, не отказавшихся от своей атавистической ненависти к евреям. С помощью антисемитизма он намеревается создать единый фронт солдат, рабочих и крестьян против троцкистской опасности. У Менжинского большие преимущества в борьбе в партией Троцкого, в охоте на членов тайной организации, которую Троцкий создает для захвата власти. В каждом еврее Менжинский подозревает и преследует троцкиста. Так борьба против Троцкого принимает характер настоящего государственного антисемитизма. Евреев систематически изгоняют из армии, из профсоюзов, из рядов государственной и партийной бюрократии, из правлений промышленных и торговых трестов. Чистка проводится даже в народных комиссариатах иностранных дел и внешней торговли, где евреи считались незаменимыми.

    Мало-помалу партия Троцкого, успевшая протянуть щупальца ко всем узлам политической, экономической и административной машины государства, начинает распадаться. Среди евреев, подвергшихся преследованию ГПУ, лишённых должности, места, заработной платы, оказавшихся за решёткой, в ссылке, рассеянных кто где или обречённых вести постылую жизнь на обочине советского общества, очень многие не имеют никакого отношения к троцкистскому заговору. "Они расплачиваются за других, а другие будут расплачиваться вдвойне", - говорит Менжинский.

    Троцкий ничего не может предпринять против тактики Сталина: он не в состоянии защититься от спровоцированного взрыва инстинктивной народной ненависти к евреям. Все предрассудки старой царской России, пробудившись, обрушиваются на него. Его громадный авторитет не выдерживает этого неожиданного натиска оживших инстинктов и предрассудков русского народа. Его самые безотказные и самые верные сторонники, рабочие, пошедшие за ним в октябре 1917 года, солдаты, которых он привёл к победе над казаками Колчака и Врангеля, теперь отходят от него. Отныне в глазах рабочих масс Троцкий всего-навсего еврей.

* * *

    У Троцкого начинает уходить почва из-под ног: слишком долго смотрел он на преследования, аресты, ссылку своих сторонников, бессильный что-либо предпринять. Слишком долго смотрел, как его всё чаще и чаще бросают, предают те, кто не однажды доказал своё мужество и твердость. Наконец, почуяв опасность, он очертя голову бросается в схватку, в его крови закипает неукротимая, изумляющая гордыня гонимого еврея, жестокий мстительный порыв, от которого в его голосе начинают звучать библейские ноты отчаяния и бунтарства.

    Этот бледный человек с горящими от бессонницы и лихорадки близорукими глазами, выступающий на митингах, в казармах и на заводах перед толпами недоверчивых, испуганных, сомневающихся солдат, - уже не Троцкий 1922-1924 годов. Это Троцкий 1917-1921 годов, Троцкий октябрьского восстания и гражданской войны, большевистский Катилина, Троцкий Смольного и полей сражений, Великий Мятежник. В этом бледном, полном огня человеке рабочие Москвы узнают Троцкого боевых ленинских лет.

    На заводах и в казармах уже повеяло ветром восстания. Но Троцкий остаётся верен своей тактике: на штурм государства он хочет бросить не толпу, а тайно сформированные особые отряды. Он хочет захватить власть не путём открытого восстания рабочих масс, а в результате "научно подготовленного" государственного переворота. Через неделю-другую будут праздновать десятую годовщину Октябрьской революции. Из всех европейских стран съедутся делегаты секций Третьего Интернационала. Десятую годовщину своей победы над Керенским Троцкий намерен отметить победой над Сталиным. Делегации рабочих со всей Европы увидят, как пролетарская революция возродится и возьмет верх над мелкобуржуазным кремлевским Термидором.

    "Троцкий ведет нечестную игру", - с улыбкой говорит Сталин. И внимательно следит за действиями противника, крадётся за ним по пятам. Тысяча рабочих и солдат, давних сторонников Троцкого, сохранивших верность революционной идее большевистской старой гвардии, готовы к решающему дню: троцкистские команды техников и рабочих давно уже проходят тренировку на "невидимых учениях". До членов специального отряда, сформированного Менжинским для защиты государства, доносится глухой рокот машины восстания, запущенной Троцким: масса мелких фактов предупреждает их о близящейся опасности. Менжинский всеми средствами пытается затормозить движение противника, но акты саботажа на железных дорогах, электростанциях, телефонной сети и телеграфе множатся с каждым днём. Агенты Троцкого проникают повсюду, нащупывая сцепления и узлы технической структуры государства, вызывал порой частичный паралич самых ранимых органов. Это проба сил перед восстанием.

    Восстание должно начаться с захвата технических узлов государственной машины и ареста народных комиссаров, членов центрального комитета и комиссии по чистке в партии. Но Менжинский отразил удар: красногвардейцы Троцкого никого не застают дома. Вся верхушка сталинской партии укрылась в Кремле, где Сталин, холодный и невозмутимый, ждёт исхода борьбы между силами повстанцев и специальным отрядом Менжинского.

    Седьмое ноября 1917 года. Москва вся расцвечена красным: колонны делегатов союзных республик, съехавшихся со всех концов России и из глубин Азии проходят перед гостиницами "Савой" и "Метрополь", где остановились делегации рабочих Европы. На Красной площади у кремлёвской стены тысячи и тысячи алых знамён реют вокруг мавзолея Ленина. В глубине площади, перед собором Василия Блаженного выстроены казаки кавалерии Буденного, пехота Тухачевского, ветераны 1918, 1919, 1921 годов, - солдаты, которых Троцкий привёл к победе на всех фронтах гражданской войны. В то время как народный комиссар обороны Ворошилов принимает парад советских войск, создатель Красной армии Троцкий во главе своей тысячи предпринимает государственный переворот.

    Однако Менжинский успел принять все необходимые меры. Суть его оборонительной тактики в том, чтобы не защищать находящиеся под угрозой государственные объекты снаружи, привлекая воинские части, а отстаивать их изнутри, силами горстки людей. Невидимому натиску Троцкого он противопоставляет невидимую оборону. Он не расходует силы понапрасну, не отправляет людей охранять Кремль, народные комиссариаты, управления промышленных и торговых трестов, советы профсоюзов и административные учреждения. Пока полицейские подразделения ГПУ обеспечивают безопасность политических и административных органов государства, Менжинский сосредотачивает силы своего специального отряда на защите технических центров. Этого Троцкий не предвидел. Он слишком презирал Менжинского и был слишком высокого мнения о себе, чтобы считать руководителя ГПУ достойным противником. Слишком поздно он замечает, что враги сумели извлечь урок из событий октября 1917 года.

    Когда ему сообщают, что попытка захвата телефонных станций, телеграфа и вокзалов провалилась, и что события принимают непредвиденный, необъяснимый оборот, он сразу отдаёт себе отчет в том, что его повстанческая акция натолкнулась на систему обороны, не имеющую ничего общего с обычными полицейскими мерами, но всё ещё не отдает себе отчёта в реальном положении вещей. Наконец, узнав о неудавшейся попытке захвата московской электростанции, он круто меняет план действий: теперь он будет целить в политическую и административную структуру государства.

    Он уже не может рассчитывать на свои штурмовые отряды, отброшенные и рассеянные неожиданным и яростным сопротивлением врага, а потому решает отказаться от своей излюбленной тактики и направить все усилия на разжигание всеобщего восстания. Его призыв к пролетарским массам Москвы был подхвачен лишь несколькими тысячами рабочих и студентов. В то время как на Красной площади, перед мавзолеем Ленина, толпа окружает трибуну, где находятся Сталин, руководители партии и правительства, делегаты Третьего Интернационала, сторонники Троцкого наводняют огромную аудиторию университета, отбивают атаку отряда милиции и направляются к Красной площади во главе колонны студентов и рабочих.

    Поведение Троцкого в этих обстоятельствах подвергалось с самых разных позиций самой суровой критике. Призыв к народу, выход на площадь, - всё это было просто дурацкой авантюрой. После провала своего плана Троцкий словно бы уже не повинуется холодному рассудку, который в решающие часы его жизни смирял огонь воображения расчётом, а ярость страстей - цинизмом: опьяненный отчаянием, он теряет контроль над ситуацией и оказывается целиком во власти своей страстной натуры, которая вовлекает его в безумную затею свергнуть Сталина с помощью мятежа. Быть может, он чувствует, что игра проиграна, что он утратил доверие масс, что лишь немногие из друзей остались ему верны. Он чувствует, что отныне может рассчитывать только на себя самого, но ничто не потеряно до тех пор, пока не потеряно всё.

    При первом же столкновении колонна его сторонников отступает и рассеивается. Троцкий глядит вокруг. Где его верные сподвижники, вожди его фракции, полководцы маленького безоружного войска, брошенного им на захват власти? Единственным, кто не дрогнул в этой схватке, был сам Троцкий, великий мятежник, Катилина коммунистической революции. "Один солдат, - рассказывает Троцкий, - выстрелил в мой автомобиль, как бы в знак предупреждения. Без сомнения, кто-то направлял его руку. Имеющие глаза увидели 7 ноября на улицах Москвы повторение Термидора".

    В своём печальном изгнании Троцкий, возможно, думает, что революционная Европа сумеет извлечь из этих событий полезный урок. Но он упускает из виду, что этим уроком может воспользоваться Европа буржуазная.