planetoyadniy (planetoyadniy) wrote,
planetoyadniy
planetoyadniy

Курцио Малапарте, Техника государственного переворота, 6

    Фашистский переворот был начисто лишен той театральности, которой его наделяют казённые плутархи, больные высокопарностью, красноречием и литературой. Не было ни громких фраз, ни картинных поз, ни величественных жестов в духе Цезаря, Кромвеля или Бонапарта. Легионы чернорубашечников, идущие на Рим, к счастью, не были римскими легионерами, вернувшимися из Галлии, и Муссолини не был одет как римский консул. История не пишется по выпущенным к случаю олеографиям или картинам придворных художников.

    Трудно представить, откуда у Наполеона, написанного Давидом, мог взяться его гениальный ум, столь ясный, столь прозорливый, столь близкий нашему времени, и подобающий человеку, так же непохожему на портрет Давида или статую Кановы, как Муссолини непохож на Юлия Цезаря или кондотьера Коллеоне. На некоторых олеографиях чернорубашечники во время октябрьского восстания 1922 года гуляют по итальянской земле среди триумфальных арок, мавзолееев, колонн, портиков и статуй, под летающими в небе орлами, как будто фашистский переворот состоялся в Италии времен Овидия и Горация в исполнении римских легионеров и в постановке самого Юпитера, озабоченного тем, как бы ему соблюсти конституционные приличия и выдержать в спектакле стилизацию под античность. На других олеографиях Муссолини 1922 года изображён в духе 1830-х годов: Муссолини-романтик среди неоклассического пейзажа, пешком или верхом на коне, во главе фашистских легионов, окружённый членами квадрумвирата или военно-революционного комитета: на фоне суровых и мрачных окрестностей Рима, развалин акведуков Муссолини кажется персонажем с картины Пуссена, из элегии Гёте, из драмы Пьетро Косса, из стихотворения Кардуччи или Д'Аннунцио; можно подумать, по карманам брюк у него рассованы книги Ницше. Эти олеографии - апофеоз дурного вкуса в итальянской культуре и литературе за последние полвека. Глядя на подобные изображения фашистского переворота, диву даёшься, как это Муссолини смог свергнуть правительство и захватить власть.

    В Муссолини 1922 года нет ничего олеографического: это наш современник, хладнокровный и дерзкий, неистовый и расчётливый. Верный своей концепции революционной тактики, он тщательно, до мельчайших подробностей разрабатывает план государственного переворота. Все противники фашизма - профсоюзные объединения рабочих, коммунисты, социалистическая, республиканская, католическая, демократическая, либеральная партии, - к моменту восстания оказались вне игры. Всеобщая забастовка, окончательно подавленная в августе, уже не сможет сорвать восстание: рабочие не осмелятся бросить работу и выйти на улицу. Кровавые карательные меры против "легалитарной забастовки" навсегда сломили боевой дух пролетариата.

    Когда Муссолини в Милане поднял чёрное знамя восстания, фашистские бригады техников и специалистов быстро взяли под контроль все стратегические пункты технической структуры государства. За сутки вся Италия была захвачена 200-тысячной армией чернорубашечников. Сил полиции, карабинеров, королевской гвардии оказалось недостаточно для восстановления порядка в стране: повсюду, где бы полицейские ни пытались выбить чернорубашечников с занятых ими позиций, эти попытки захлёбывались под огнём фашистских пулемётов.

    Руководство восстанием осуществлялось по плану, разработанному Муссолини, из Перуджи, где находился генеральный штаб революции, членами квадрумвирата, или военно-революционного комитета Бианки, Бальбо, Де Векки и Де Боно. 50 тысяч человек были стянуты в окрестности Рима для похода на столицу: войско чернорубашечников начинает осаду монархии с криком: "Да здравствует король!" И конституционный монарх вынужден предпочесть новоиспечённую лояльность Муссолини, за которым - 200 тысяч винтовок, испытанной лояльности безоружного правительства.

    Когда совет министров решает дать на подпись королю декрет, устанавливающий на всей территории Италии осадное положение, король вроде бы отказывается его подписать. Что тогда произошло, в точности неизвестно, но факты таковы: осадное положение было объявлено, однако продлилось всего полдня. Слишком мало, если правда, что король подписал декрет, и чересчур долго, если он не подписал его. (По современным данным, король Виктор Эммануил III отказался подписать декрет об осадном положении).

    Благодаря своей революционной тактике, систематически применявшейся в течение трёх лет кровопролитной борьбы, фашизм стал хозяином Италии гораздо раньше, чем чернорубашечники вошли в Рим. Восстанию оставалось лишь свалить правительство. Ни осадное положение, ни объявление Муссолини вне закона, ни вооруженное сопротивление не смогли бы в октябре 1922 года сорвать фашистский переворот. "Благодаря Муссолини, - говорил Джолитти, - я понял, что государство должно обороняться не от программы революции, а от её тактики". И с улыбкой добавлял, что не сумел воспользоваться полученным уроком.

    Люди, не верящие в гитлеровскую опасность, никогда не упускают случая иронически заметить, что Германия - это не Италия. Правильнее было бы сказать, что тактика Гитлера - это не тактика Муссолини.

    Когда в 1930 году я приехал в Германию, чтобы поближе познакомиться с, так называемой, "гитлеровской опасностью", мне часто приходилось слышать вопрос: можно ли считать Гитлера немецким Муссолини? Помню, я ответил на это г-ну Симону, главному редактору "Франкфуртер цайтунг", что Италия в 1919-1922 годы, как и в последующие годы, не потерпела бы у себя Гитлера. Такой ответ, по-видимому, не удовлетворил его, и он оборвал разговор.

    На самом деле Гитлер - лишь карикатура на Муссолини. Подобно некоторым итальянским плутархам, больным высокопарностью, красноречием и литературой, а также националистам почти всей Европы, Гитлер видит в Муссолини лишь разновидность Юлия Цезаря в модном костюме и в цилиндре, испорченного чтением Ницше и Барреса, живо интересующегося изобретениями Форда и системой Тейлора, сторонника промышленной, политической и моральной стандартизации. Возможно, Гитлер, этот полнеющий, заносчивый австриец с маленькими усиками над короткой и тонкой губой, с жесткими недоверчивыми глазами, с неуёмным честолюбием и циничными намерениями, как все австрийцы, питает слабость к героям Древнего Рима и к культуре итальянского Возрождения, однако, он не настолько лишён чувства юмора, чтобы не понимать: Германия времён Веймарской республики - не та страна, которую может завоевать мелкий буржуа из Верхней Австрии, переодетый Суллой, Цезарем или кондотьером.

    Пусть даже он и не чужд того особенного эстетизма, который присущ людям, стремящимся к диктатуре, всё равно невозможно поверить, будто он (по утверждению его противников) обнимает бюсты кондотьеров в мюнхенских музеях. Будем справедливы: Гитлер хотел бы подражать Муссолини, но лишь так, как северный человек, немец, хочет подражать человеку с юга, латинянину. Он думает, будто можно осовременить Муссолини, переделав его на немецкий лад, - но из этого не выйдет даже пародии на классицизм. Его идеальный герой - Юлий Цезарь в тирольском костюме. Просто удивительно, как это в климате Веймарской республики могла созреть такая карикатура на Муссолини, которая вызвала бы смех даже у итальянского народа.

    Гитлер, австриец из Браунау, не похож на бюст Муссолини работы Вильдта (в виде римского императора, с повязкой верховного понтифика на лбу) или на конную статую работы Грациози, гордо возвышающуюся у стадиона в Болонье (этакий джентльмен XV века, для благовоспитанного героя слишком лихо сидящий в седле). Вместе с тем Гитлер не таков, каким его изображают противники. "Гитлер, - пишет Фридрих Хирт (слишком горячий поклонник Штреземана, чтобы справедливо относиться к вождю национал-социалистов), - по виду типичный уроженец Баварии или Верхней Австрии. Зайдите в любой магазин или кафе в Браунау или Линце в Австрии, либо в Пассау или Ландсхуте в Баварии - и вы заметите, что все приказчики и все кельнеры смахивают на Гитлера". По мнению противников Гитлера, единственным успехом этого человека, которого, конечно, нельзя принять за приказчика из Браунау или кельнера из Ландсхута, но который всё же несет на себе печать немецкой буржуазной посредственности, является ораторское искусство, обаяние благородного, пылкого, мужественного красноречия.

    Не следует ставить в вину Гитлеру то, что одним лишь красноречием он сумел подчинить железной дисциплине сотни тысяч здравомыслящих людей, бывших фронтовиков, закалённых четырьмя годами войны. И несправедливо было бы осуждать его за то, что он сумел убедить 6 миллионов избирателей отдать голоса за его политическую, социальную и экономическую программу, - тоже не в последнюю очередь благодаря красноречию. Ибо не имеет смысла доискиваться, в чём именно залог успеха: в его словах иди в его программе. О катиливариях следует судить не по их ораторскому искусству и не по их политической программе, а только по их революционной тактике.

    Боевая организация национал-социалистов построена по примеру фашистской боевой организации 1919-1922 годов. Вся Германия охвачена сетью гитлеровских ячеек с центром в Мюнхене. Революционный костяк партии составляют национал-социалистские штурмовые отряды, набранные из бывших фронтовиков, имеющие военизированную структуру; в руках вождя, умеющего ими воспользоваться, они могли бы представлять серьёзную опасность для Германии. Укреплённые опытными офицерскими кадрами Германской империи, вооружённые револьверами, ручными гранатами и дубинками (склады снарядов, винтовок, пулемётов и огнемётов эшелонированы по всей Баварии, в Рейнской области и вдоль восточных границ), они являют собой великолепно оснащенную и обученную военную организацию, готовую к государственному перевороту.

    Подчиненные железной дисциплине, раздавленные деспотической волей своего вождя, который претендует на непогрешимость и осуществляет внутри партии жёсткую диктатуру, штурмовые отряды представляются не национальной революционной армией немецкого народа, а слепым орудием гитлеровского честолюбия. Ветераны Великой войны, мечтавшие пойти на штурм рейха и под знаменем со свастикой сражаться за свободу германского отечества, начинают понимать, что, в итоге, они служат честолюбивым планам и личным интересам речистого, циничного политикана, для которого революция сводится к партизанщине в предместьях, перестрелкам с красногвардейцами, бесславным стычкам с расфранченными рабочими или изголодавшимися безработными, к победе на общегерманских выборах на фоне стрельбы в рабочих кварталах больших городов.

    В Кёнигсберге, Берлине, Дрездене, Мюнхене, Нюрнберге, Штутгарте, Франкфурте, Кёльне, Дюссельдорфе, Эссене офицеры-штурмовики признавались мне, что чувствуют себя униженными, низведёнными до роли преторианцев при революционном вожде, отрабатывающем на своих же сторонниках приемы полицейских операций, которые понадобятся ему в один прекрасный день для навязывания своей личной диктатуры немецкому народу. В самой национал-социалистской партии свобода совести, чувство собственного достоинства, ум и культура преследуются с тупой и беспощадной ненавистью, отличающей диктаторов-теократов. Гитлеру, хоть он и австриец, не хватает ума понять, что некоторые старинные правила иезуитской дисциплины сегодня устарели даже для ордена иезуитов, и что весьма опасно применять их к политической партии, ставящей себе целью борьбу за национальное освобождение немецкого народа. Нельзя выиграть битву за свободу с солдатами, которые не смеют поднять глаз.

    Гитлер принижает своих сторонников не только тем, что применяет против них полицейские приёмы, насаждает доносительство и двуличие, но также и своей революционной тактикой. После смерти Штреземана красноречие Гитлера делалось всё более героическим и воинственным, в то время как его революционная тактика медленно сдвинулась в сторону парламентского пути к захвату власти.

    Первые симптомы этой эволюции проявились в 1923 году. После провала мюнхенского путча Гитлера, Кара и Людендорфа весь революционный пыл Гитлера уходит в красноречие. Национал-социалистские штурмовые отряды постепенно превращаются в "гитлеровских молодчиков". Нынешний кризис в партии Гитлера начался после смерти Штреземана. Только этот грозный противник мог заставить Гитлера выложить карты на стол и вести честную революционную игру. Штреземан Гитлера не боялся: этот миролюбивый человек питал некоторую слабость к насильственным методам борьбы. 23 августа 1923 года, в речи на собрании промышленников Штреземан заявил, что не колеблясь прибег бы к диктаторским мерам, если бы обстоятельства потребовали этого. В то время гитлеровские штурмовики ещё не превратились в "гитлеровских молодчиков", преторианцев на службе у речистого разбойника: они ещё были революционной армией, посвятившей себя борьбе за свободу немецкого отечества.

    Смерть Штреземана позволила Гитлеру отойти от насильственных методов борьбы, что привело к резкому падению авторитета штурмовиков в партии. Штурмовики превращаются во вражеское гнездо. Гитлер боится экстремистского крыла своей партии. Их мощь - в тактике насилия. Туго придется Гитлеру, если штурмовые отряды заберут слишком большую силу: возможно, государственный переворот и осуществится, но он никоим образом не приведет к диктатуре Гитлера.

    Не армии недостаёт национал-социалистскому экстремизму, а вождя. Штурмовики, ещё вчера воображавшие, будто они борются за свободу рейха, начинают понимать, что они лишь слепые орудия чужого властолюбия. Вспышки недовольства, замечаемые с недавних пор среди национал-социалистов, происходят не из-за неудовлётворенного честолюбия какого-нибудь маленького начальника, как утверждает Гитлер, но от глубокого разочарования штурмовиков: они видят, что Гитлер раз за разом упускает случай поставить вопрос о восстании. Возможно, экстремисты национал-социализма и неправы, считая Гитлера псевдореволюционером, оппортунистом, "адвокатом", воображающим, будто революцию можно сделать одними речами, военными парадами, угрозами и парламентским шантажом.

    После шумной победы на выборах, когда в рейхстаге оказалась целая сотня депутатов от гитлеровской партии, внутрипартийная оппозиция, не приемлющая оппортунистической тактики Гитлера, всё громче выступает за решение вопроса о власти путем восстания. Гитлера упрекают в том, что он опасается риска, связанного с революционной тактикой, что он боится революции. Один из командиров штурмовых отрядов говорил мне в Мюнхене, что Гитлер - это Юлий Цезарь, который не умеет плавать и замешкался на берегу Рубикона, слишком глубокого, чтобы его можно было перейти вброд. Его жестокость по отношению к собственным сторонникам можно объяснить лишь опасениями, что придётся пойти у них на поводу, что партийные экстремисты, штурмовики, горячие головы против воли вынудят его встать на путь восстания. Главная его забота - предупредить удар в спину со стороны экстремистов в партии, укротить штурмовиков, превратить их в своЁ послушное орудие.

    Как все катилинарии, которые не сразу могут сделать выбор между компромиссом и восстанием, Гитлер вынужден время от времени идти на уступки экстремистам, как, например, уход из рейхстага части депутатов национал-социалистов, но за этими уступками он никогда не теряет из виду конечную цель своей оппортунистической политики - приход к власти законным путем. Правда, что отказываясь от насильственных методов, от вооружённой борьбы за власть, он всё больше отдаляется от революционного духа своих сподвижников, что национал-социализм теряет на революционной арене всё, нажитое им на арене парламентаризма: но Гитлер знает, что таким образом он завоевывает симпатии всё более и более широких слоЁв избирателей, обеспечивает своей политической программе поддержку огромного большинства мелкой буржуазии, которая необходима ему для того, чтобы оставить опасную роль Катилины и перейти на более надёжную роль законно избранного диктатора.

    Кризис, переживаемый сейчас национал-социалистской партией, можно назвать кризисом социал-демократизации. Это медленное движение в сторону легализации, к легальным формам и методам борьбы: национал-социализм - революционная партия, которая постепенно превращается в громадную выборную организацию, нечто вроде Национального блока, с 1919 по 1924 год управлявшего Францией, считающую насилие неким грешком молодости, одним из тех грешков, которые портят репутацию, но не препятствуют бракам по расчёту. Это Армия спасения немецкого патриотизма: она не могла бы иметь руководителя лучше Гитлера. В общем, немецкие патриоты, которые не могли принять всерьез Муссолини, принимают всерьёз карикатуру на него. Старая история: патриоты в Германии - всегда лишь карикатура на истинных немцев.

    Но в чём заключается гитлеровская тактика восстания? Вождь национал-социалистов не ставит перед собой задачу захватить власть, как сделал бы марксист. Он, по-видимому, не придаёт значения роли профсоюзных организаций в защите Германского рейха. Об этой роли он судит не как марксист, а как реакционер.

    Вместо того, чтобы бороться с организациями пролетариата, он ополчается на пролетариев. Его охота на коммунистов - не более как охота на рабочих. Насильственные методы, применявшиеся чернорубашечниками Муссолини против рабочих организаций, были вызваны необходимостью ликвидировать любую организацию - политическую или профессиональную, пролетарскую или буржуазную, профсоюзы, кооперативы, объединения газетчиков, рабочие ячейки, Палаты труда, политические партии, чтобы предотвратить всеобщую забастовку и расколоть единый фронт правительства, парламента и пролетариата. Но ничто не может оправдать бессмысленную и преступную ненависть штурмовиков Гитлера к рабочим как таковым. Гонения на трудящихся никогда не помогали реакционным партиям, стремящимся к власти в демократическом государстве, продвинуться хоть на шаг по пути к восстанию.

    Чтобы избавить свою партию от мощного давления организованных масс, Гитлеру следовало бы вести серьёзную, систематическую борьбу с профсоюзами. Защита государства вверена не только рейхсверу и полиции: тактика правительства состоит в том, чтобы противопоставить штурмовым отрядам вооружённые отряды коммунистической красной гвардии и профсоюзные объединения. Забастовка - вот защита рейха от гитлеровской опасности. Оппортунизм Гитлера делает его уязвимым для тактики забастовщиков: паралич экономики целого города или области больно ударит по интересам буржазии, из рядов которой Гитлер пополняет армию своих избирателей. Именно забастовками, мощными ударами в спину национал-социалистским штурмовикам немецкий пролетариат вынудил Гитлера отказаться от фашистских методов борьбы с профсоюзами и превратить свою революционную партию, великолепное оружие для захвата власти, в какую-то добровольческую полицию для ведения партизанской войны с коммунистами в предместьях. А эта война довольно часто сводится к охоте на рабочего как такового: вот что осталось от революционной тактики Муссолини в исполнении реакционера.

    Надо отдать справедливость Гитлеру: ничто не способно его встревожить, кроме угрозы его оппортунистической политике. После нескольких неудач Гитлер отказался от муссолиниевских методов борьбы с профсоюзными объединениями рабочих: он опасался, что неудачи снизят авторитет штурмовиков в партии, и это сделает их революционную миссию политически бесплодной, но не только этого боится Гитлер. Он прекрасно знает, что неизбежный ответ пролетариата, то есть всеобщая забастовка, паралич германской экономики, прежде всего заденет интересы его избирателей. А он не хочет лишаться симпатий буржуазии, это один из главных факторов его предвыборной стратегии. Он хочет завоевать власть, завоевав вначале рейхстаг. Он не желает сталкиваться с грозной мощью пролетарских профсоюзов, преграждающей ему дорогу к восстанию: на основе выборов, законными методами желает он вести сражение за власть с германским правительством и пролетариатом. Поэтому бесполезная партизанcкая война, вспыхивающая по воскресеньям в предместьях больших городов Германии между штурмовиками, этими заложниками 6 миллионов граждан, голосующих за национал-социалистов, и вооружёнными коммунистами-красногвардейцами, - эта война играет на руку парламентской социал-демократии, правительству, избирателям и правым партиям. Ведь должен же кто-то научить коммунистов сдержанности и скромности.

    Несмотря на крупные успехи на выборах, Гитлер ещё далек от того, чтобы забрать в кулак всю Германию. Пролетариат ещё отнюдь не сломлен: громадная армия рабочих, единственный серьезный противник национал-социалистской революции, сейчас сильнее, чем когда-либо, и готова до последней капли крови биться за свободу немецкого народа и отечества. Сегодня только пулемёты смогут открыть дорогу гитлеровскому наступлению. Завтра, быть может, будет уже слишком поздно. Чего же ждёт Гитлер, почему не отказывается от опасной политики оппортунизма? Хочет дождаться, пока национал-социалистская революция превратится в пленницу парламента?

    А всё дело в том, что он боится быть объявленным вне закона. Эта карикатура на Муссолини, играя в избавителя отечества, вовсе не стремится походить на Суллу, Цезаря, Кромвеля, Бонапарта или Ленина. Он предстаёт обществу в облике мирного гражданина, защитника закона, ревнителя возрождённых национальных традиций, слуги государства… Гитлер, сказал бы Джолитти, это человек, у которого позади - большое будущее. Сколько упущённых возможностей! Сколько раз, умей он воспользоваться случаем, можно было бы захватить власть!

    Несмотря на его ораторское искусство, его успех на выборах, несмотря на бесспорное обаяние его имени, на легенды, которые окружают этого агитатора, увлекающего за собой толпы, этого решительного и неразборчивого в средствах катилинария, несмотря на кипящие вокруг него страсти, несмотря на его опасное воздействие на воображение и авантюрный дух немецкой молодежи, Гитлер - это неудавшийся Цезарь. В Москве один большевик, соратник Троцкого и один из главных исполнителей его тактического замысла во время переворота 1917 года, высказал необычное суждение о Гитлере: "У него все недостатки и все достоинства Керенского. Он, так же как и Керенский, просто баба".

    И правда, натура Гитлера - по сути женственная: в его уме, в его притязаниях, даже в его воле нет ничего от мужчины. Это слабый человек, пытающийся жестокостью скрыть недостаток энергии, поразительные слабости, болезненный эгоизм, неоправданное высокомерие. Общее для всех диктаторов свойство, одна из особенностей характерного для них понимания связи между людьми и событиями - это зависть; диктатура не только форма правления, но ещё и наиболее законченное воплощение зависти в её политическом, моральном и интеллектуальном аспектах. Гитлер, как и всякий диктатор, повинуется не столько своим идеям, сколько своим страстям; его поведение по отношению к старым соратникам, штурмовикам, которые были с ним с первого дня, остались верны ему в несчастье, делили с ним унижения, опасности и тюремное заключение, которые добыли ему славу и могущество, можно объяснить только завистью, как это ни удивительно для тех, кто не знает диктаторов, не знает их душевного склада, одновременно неистового и робкого. Гитлер завидует тем, кто помог ему стать звездой первой величины на немецком политическом небосклоне; он боится их высокомерия, их энергии, их боевого духа, мужественной и бескорыстной воли к действию, превратившей штурмовые отряды в великолепное оружие для захвата власти. Вся его жестокость направлена на то, чтобы унизить их гордость, задушить свободу совести, умалить их личные достоинства, из сподвижников сделать прислужников.

    Как все диктаторы, Гитлер любит только тех, кого он может презирать. Его заветное желание - в один прекрасный день получить возможность растлить, унизить, поработить весь немецкий народ во имя свободы, славы и могущества Германии. В оппортунистической тактике Гитлера, в его отвращении к революционному насилию, в его ненависти ко всем проявлениям свободы и достоинства личности есть что-то нечистое, двусмысленное, сексуально извращённое. У каждого народа в годину бедствий, после войны, нашествий, голода появляется человек из толпы, который навязывает людям свою волю, свое честолюбие, свои обиды, который по-женски мстит своему народу за утраченную свободу, счастье и силу. В истории Европы настал черёд Германии. Ей достался Гитлер - диктатор с душой мстительной женщины.

    Именно этой женственной сутью Гитлера объясняется его успех, его власть над толпой, энтузиазм, пробуждаемый им у немецкой молодежи. В глазах националистов Гитлер - целомудренный аскет, мистик революционного движения. Как бы святой. "О его связях с женщинами ничего не известно", - утверждает один из его биографов. Когда речь идёт о диктаторах, вернее было бы сказать, что ничего не известно об их связях с мужчинами.

    Бывают в жизни диктаторов моменты, когда вдруг высвечивается тёмная, болезненная, сексуальная подоплёка их власти. Эти кризисные моменты вполне раскрывают женственную суть их характера. В отношениях диктатора с его сторонниками эти кризисы наблюдаются во время мятежей. Боясь оказаться под властью тех, кого он унизил и поработил, диктатор с невероятной энергией защищается от взбунтовавшихся сподвижников: это в нём защищается женщина. Кромвель, Ленин, Муссолини - все они прошли через эти кризисы. Кромвель огнём и мечом подавил мятеж левеллеров, этих английских коммунистов XVII века; Ленин не пощадил восставших моряков Кронштадта; Муссолини жестоко обошёлся с флорентийскими чернорубашечниками, чьё восстание длилось почти год, вплоть до самого октября 1922 года.

    Странно, что Гитлеру ещё не довелось защищаться от мощного восстания штурмовиков. Беспорядки, с некоторых пор вспыхивающие среди штурмовиков по всей Германии, возможно, являются первыми симптомами неминуемого кризиса. В революции оппортунизм - это предательство, за него надо расплачиваться. Горе диктаторам, которые становятся во главе революционной армии, но отступают перед ответственностью государственного переворота.

    Быть может, ухищрения и уступки приведут их к власти законным путем; но диктатуры, возникшие в результате хитроумной комбинации - всего лишь полудиктатуры. Они недолговечны. Только революционное насилие придает законность диктатуре, только государственный переворот обеспечивает ей прочность. Возможно, Гитлеру суждено прийти к власти в результате парламентского компромисса: чтобы предотвратить восстание штурмовиков, ему остаётся только отвлечь их от захвата власти, перенести их революционную миссию из сферы внутриполитической в сферу внешней политики. Заметьте, с некоторых пор главной темой гитлеровского красноречия стала проблема восточных границ.

    Немаловажно, что судьба Германии зависит более от парламентского компромисса, - чем от государственного переворота. Диктатор, который не осмеливается взять власть с помощью революционного насилия, не должен внушать страх Европе, если она решила защищать свою свободу до последнего вздоха. Нынешняя ситуация в Германии не может не удивлять тех, кому известно, что немецкому народу всегда было присуще развитое чувство гражданского достоинства. Приходится признать, что Веймарская республика тяжко больна, что её правящие классы, её буржуазия, её интеллектуальная элита глубоко деморализованы или развращены, - иначе невозможно поверить, что они готовы без всяких причин добровольно подчиниться диктатуре, которую даже сам Гитлер не смеет навязать им силой.

    Диктатуру нельзя принять: ей можно только уступить. Даже если её несёт с собой революция, уступить ей можно только после жестокой борьбы. Было бы смешно утверждать, будто русская буржуазия не боролась против большевиков. Говоря о событиях октября 1917 года в Петрограде, я не упустил случая вступиться за Керенского, обвиняемого в том, что он не сумел защитить государство от красногвардейцев. Как все либеральные и демократические правительства, правительство Керенского могло защищать государство лишь с помощью полицейских мер. Либеральная техника защиты государства была и есть бессильна против коммунистической техники государственного переворота: бессильна она и против техники фашистского переворота. Опять-таки смешно было бы утверждать, что либеральное правительство, профсоюзы и конституционные партии Италии не боролись против революционной тактики Муссолини. Борьба за власть в Италии длилась 4 года и была гораздо более кровавой, чем в Германии. Диктатура Ленина и диктатура Муссолини были установлены в результате ожесточённейшей борьбы. Но какая сила, какая жестокая необходимость могла бы заставить правящие классы, буржуазию и интеллектуальную элиту Германии согласиться на диктатуру, к которой их не толкает революционное принуждение?

    Их неприятие Версальского мира, их твёрдое намерение ликвидировать экономические и политические последствия войны не могут оправдать их поведения перед угрозой надвигающейся гитлеровской диктатуры. Из всех бедствий проигранной войны, из всех тяжких последствий Версальского мира, самой страшной катастрофой для немецкого народа явилась бы потеря гражданской свободы. Германия, без сопротивления приемлющая диктатуру Гитлера, Германия, оказавшаяся под пятой этой посредственной копии Муссолини не сумела бы занять подобающее ей место среди свободных народов Западной Европы. Печальный исход для немецкой буржуазии.
   
Tags: Риск, Цитаты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments